Берег уже окутала кромешная тьма, но на палубу «Мориса» все же падал бледный свет от фонаря на углу, высвечивая неподвижное тело какого-то мужчины, точно повисшего на рычаге лебедки. Одна его рука свисала с борта судна.
– Марта, не смотри!
В этих местах – и на Партизан-стрит, и на набережной – довольно часто с наступлением темноты можно было заметить людей, лежащих в странных позах. Да и «клиенты» Мориса тоже отличались непредсказуемостью. Но никогда никто из них не лежал так неподвижно и в такой нелепой позе.
– Может, это Гарри? – предположила Марта. – Если это он и если он мертвый, то Морис, по-моему, вздохнет с облегчением.
Они очень медленно и осторожно подошли поближе, и в глаза им сразу бросилась лужа крови на палубе; в тусклом свете уличного фонаря кровь казалась черной.
– Господи, это же Лорд Джим, – прошептала Марта.
Вид окровавленного тела, из которого преступники вышибли дух, видимо, в точности соответствовал представлениям Генриха о «свингующем» Лондоне, так что Марта была вынуждена пояснить:
– То есть это мистер Блейк с судна «Лорд Джим».
– И как нам поступить?
Марта знала, что если повезет, то полицейский катер еще вполне может стоять возле баржи «Блуберд», и она шепотом пояснила Генриху:
– Понимаешь, полицейские обычно заезжают за сиделками, которым в ночную смену выходить, и подвозят их в госпиталь.
– В Вене никогда бы такое не разрешили.
– У нас это тоже запрещено.
И оба бегом бросились к барже «Блуберд», пришвартованной в центральной части Баттерси-Рич. На барже, как всегда, играла громкая веселая музыка – на это, кстати, постоянно жаловались жители соседних домов, – эхо которой разносилось не только по всему причалу, но на несколько миль окрест. А рядом с баржой действительно стоял быстроходный полицейский катер.
Вот так Ричарда в полумертвом состоянии и доставили в травматологическое отделение госпиталя «Ватерлоо», поместив в мужскую палату. Когда молодая послушница с «Блуберд», дежурившая в тот день, вошла в палату, намереваясь сделать Ричарду укол, чтобы помочь ему уснуть, он слабым голосом спросил:
– Вы ведь, кажется, мисс Джексон? – Ричард давно уже приучил себя непременно узнавать любого, кто либо служил под его началом, либо тем или иным образом ему помог. А эта мисс Джексон очень помогла ему с Уиллисом. Но попытка Ричарда сесть прямо и изобразить некое подобие вежливого поклона привела к тому, что обломок ребра снова воткнулся ему в легкое, нанеся еще более серьезные повреждения.
Его снова перебинтовали, сделали укол, и до утра он забылся тревожным сном.
Утро, долгое бесцветное больничное утро, тянулось невероятно долго, прерываемое лишь визитами медсестер, уборщиц и прочих представительниц младшего персонала, которых точно магнитом тянуло в ту палату, где каждую с неизменной мрачноватой корректностью приветствовал «ужасно милый и симпатичный» мистер Блейк, испытывавший при этом, кстати сказать, довольно сильную боль. Сиделки-послушницы в один голос твердили, что он должен помнить: с каждой минутой ему будет становиться чуточку легче, а старшая медсестра строго его предупредила, чтобы он ни в коем случае не шевелился, не делал ни малейших усилий и не пытался хоть что-нибудь самостоятельно взять в рот.
– Боюсь, я причиняю вам слишком много беспокойства, – попытался как-то защитить свои права Ричард.
– И говорить вам тоже нельзя, – последовал мгновенный ответ.
Но когда Ричарда, наконец, оставили в покое, мысли его стали постепенно проясняться, и он начал размышлять, сопоставляя факты. Он вспомнил, как упал, как палуба словно рванулась ему навстречу и с силой его ударила, и это навеяло полузабытое ощущение – хотя как раз тогда подобного ощущения у него практически не возникло – последнего мгновения перед тем, как в «Ланарк» угодила торпеда. Вспомнил Ричард и тот тяжелый гаечный ключ, а потом догадался, что именно этим ключом ему и нанесли удар в голову, заставивший рухнуть на палубу так «удачно», что теперь все его тело обмотано бинтами и ноет от боли. Он понимал, что между этими разрозненными мыслями, безусловно, есть некая связь, и ему казалось, что он гораздо быстрее пошел бы на поправку, если б смог с уверенностью сказать, в чем смысл столь странных воспоминаний.
Затем он по мере возможностей постарался вспомнить, не осталось ли у него на работе чего-то недоделанного, скажем, каких-то срочных писем, на которые он так и не успел ответить; это была весьма мужественная попытка, однако успехом она не увенчалась, и Ричард позволил своим мыслям вернуться к Ненне. Вчера – а может, позавчера или даже третьего дня? – он первым поднялся по трапу на палубу «Лорда Джима», однако в каюту первой вошла Ненна. Стоило ему это вспомнить, и он сразу почувствовал себя немного счастливей, а затем его и вовсе охватил глубокий покой. Скорее всего, было просто совпадением, что Ненна надела точно такую же, как у Лоры, синюю шерстяную матросскую фуфайку «гернси», и он знал, как вслепую расстегнуть ворот этой фуфайки, чтобы ее снять. А в целом по поводу того, что между ними произошло, Ричард не испытывал не только ни малейшего разочарования, но и, безусловно, никаких сожалений. И в итоге пришел к выводу, что это был не только один из лучших поступков в его жизни, но и единственно возможный.