Она яростно замотала головой.
— Это не так, совсем не так. Да, они чувствуют по-особенному, но любят гораздо искреннее и чище. А если они не до конца понимают весь объем того, что ты ради них отдаешь, так это даже хорошо. Так легче.
— А кто ты по роду занятий?
— Логопед-реабилитолог.
— То, что с сестрой, повлияло на выбор профессии?
— Наверное да.
— Не думал, что вы так хорошо получаете, раз ты можешь позволить себе машину за полтора миллиона.
Она смеется.
— Это Пашин подарок. Хотя какой подарок — это жизненная необходимость теперь.
— А как же своя семья?
Она смущается, опускает глаза.
— Мне пока еще как-то не везло с этим.
Вот такой простой и честный ответ.
Но…
Ее облик стал все чаще появляться в моих снах. Все чаще тонкие руки обнимали, а губы касались моих, жаль, что с рассветом или со звоном будильника все это распадалось в пыль.
Но в итоге тот треугольник, по которому она кружилась, все-таки стал обращаться в весьма неправильный четырехугольник — мой дом.
Она была поражена моей квартирой, простором и пространством, воздухом, постоянным движением за окном. А я был поражен, как удивительно гармонично смотрелся ее силуэт на фоне тонущего в ночи и огнях города. Тому, как она покачивалась под музыку, не стесняясь, не пытаясь предугадать, как выглядит сейчас. Она просто наслаждалась. Она зацепила искренностью и какой-то странной безграничной верой в человечество в моем лице. Потому момент близости, несмотря на желание, я оттягивал до последнего. В постели она, как и ожидалось, оказалась наивной мягкой и нежной. Жизнь научила ее отдавать, но в хорошем сексе требовать и брать надо не меньше, только ощущение того, что я для нее учитель, заставило чуть отступить, задуматься, чего же я хочу в итоге. Заставило чуть отдалиться. Реже звонить, чаще не брать трубку.
Она чувствовала это, понимала, что мир вот-вот изменится, но продолжала улыбаться и верить, звонить, и часто не получать ответа.
Снова я видел черного чеха далеко впереди себя, снова не мог его догнать. Сердце замирало, когда она проскакивала на красный. Когда почти уходила в занос на поворотах.
Я отдалился еще больше, я закрывал глаза. Но оставаться в стороне все же не смог.
Это был конец апреля, когда я заставил ее прижаться к обочине, догнав и опередив.
— И ты считаешь, что сделаешь Тане лучше, гоняя, как ураган по городу? Хочешь присоединиться к тем, кто обнялся со столбом навечно? — едкость сейчас необходима. — Или это протест, вызов?!
— А почему ты считаешь, что это протест? Мне это нравится, или гонять могут только мужики? — она вздернула подбородок. — В твоей машине триста лошадок, неужели ты просто так содержишь этот табун?
— Почти пятьсот, Света, и это разные вещи!
— Правда, и в чем же они отличаются?
— В том, что я, черт, у меня нет и не будет той ответственности, что есть у тебя. Меня никто не ждет и не будет ждать дома.
Она побледнела.
— А как же… я?
— А что ты?
Она сглатывает. Делает над собой усилие. Но говорит правду.
— Я жду, не дома, конечно, но здесь, потому что ты меня… каждый раз спасаешь от того, что сам описал.
— Ты последнее время постоянно впереди! — возмутился я.
— Я всегда думаю, что ты ушел вперед… И хочу догнать тебя… А тебя нет…
Я удивленно смотрю на нее. И тут до меня доходит.
— Ты любишь меня?
— Да… — замерла, только сейчас осознав, что ляпнула, испугалась, видно было, как заметались мысли в вихре чувств, и обратилась самой надеждой.
Она сказала «да», а я… Я ничего не почувствовал. Я хорошо себя поднатаскал.
Она же увидела это «ничто», угасла улыбка, глаза… взгляд вдруг стал пустым и безжизненным. Она не сказала больше ни слова.
Чех плавно отъехал от поребрика и скрылся в потоке.
Я тоже сел в машину и тоже тронулся, и только тут меня накрыло.
Сердце вдруг забилось с такой скоростью, что кровь на выходе просто вскипела. Голову сдавило стальным обручем, я не слышал возмущенных сигналов сзади, а смотрел на свои руки, они дрожали.