Проснулась я от чьего присутствия. Первое, что пришло в голову, это медсестра пришла проверить моё состояние. Но я не слышала её шагов, зато отчётливо ощутила очень слабый и до дрожи знакомый аромат мужского парфюма от Kilian. Уже зная, кого увижу, я чуть приоткрыла глаза и взглянула из-под ресниц.
У кровати на коленях стоял Андрей, его голова была опущена на руки, которые он положил у меня в ногах, и вся его поза очень походила на позу молящегося человека, если бы не вздрагивающие плечи. Я не смогла сдержать судорожного вздоха, и он тут же вскинул голову и встретился со мной взглядом. Я недоверчиво смотрела, как по его красивому лицу катились слёзы, и чувствовала, что и самой хотелось плакать от того, что так и не случилось между нами.
- Волки не плачут, - совершенно не к месту сказала я.
- Плачут, когда им больно, - не согласился Андрей. – Нана, не гони меня. Я знаю, что виноват, задержался всего лишь на пару минут – а такие последствия. Но я клянусь, больше я тебя не отпущу…
Он погладил мою ногу поверх лёгкого одеяла, и я дёрнулась от ужаса, быстро поджав ноги.
- Не надо, не прикасайся ко мне.
Андрей замер и испуганно смотрел на меня.
- Я так тебе противен? – еле слышно выдавил он.
- Вы все… оставьте меня… уходи.
Он всё понял:
- Нана, я подожду, это не может длиться вечно, ты успокоишься, страх пройдёт.
Его голос, который я до сих пор могла слушать бесконечно, обволакивал и успокаивал и одновременно пробуждал чувство вины: я ощущала себя недостойной Андрея, он принадлежал другому миру – чистому, благородному, порядочному, я же вляпалась в такую грязь, которая останется со мной навсегда. Я умирала от одной только мысли, что он отшатнется от меня в отвращении, когда узнает, что со мной делали, вернее, с моим телом. От этой мысли мой живот вновь пронзила фантомная боль прежних воспоминаний: грязная кровать, запах пота и чужеродность мужского тела внутри меня, вызывающее омерзение, страдание и животный ужас. Мои губы затряслись от еле сдерживаемого плача, и Андрей сделал ко мне шаг, протянул руки, но тут же отпрянул, наткнувшись на мой дикий взгляд:
- Не трогай меня, уйди!
- Нана, - умоляюще прошептал он, но больше не делал попыток дотронуться до меня.
Он сник и сделал шаг назад:
- Я буду ждать, всё наладится. Я знаю – я дождусь.
Пока за ним не закрылась дверь, я держалась, но потом дала выход слезам: я рыдала в подушку, стараясь делать это неслышно, кусая свои разбитые губы и не замечая этого; моя грудь разрывалась от отчаяния, что всё могло бы быть по-другому, но теперь стало недосягаемым. Слёзы лились, и в какой-то момент я не смогла удержать в себе рвавшийся наружу крик. В палату заглянула медсестра и тут же позвала врача. Мама вбежала ко мне.
- Истерика, - быстро оценила она моё состояние.
Мне вкололи лекарства, мама прижимала мою голову к себе и шептала успокоительные слова, как это было в детстве. И ужас отступал, уходил, сменяясь равнодушием ко всему.
11 мая, среда, день.
11 мая, среда, день.
Мы шли по университетскому коридору, и я отстранённо думала, что со стороны мы смотримся, как киношные герои, идущие мстить. Не хватало только развевающихся плащей за плечами и тяжёлых ботинок на ногах, которые бы мерно отбивали ритм шагов. Это было бы смешно, если бы на душе не было черным-черно.
Мы шли в зал студенческого театра, где в это время проходила очередная репетиция под руководством Мирона. Мы знали, что Кваш была с ним, и не желали откладывать разговор. Он должен быть коротким и прилюдным. Я согласилась на публичность, потому что прятаться больше не могла.
Мы дружно прошагали к первым рядам и остановились перед сидящей в одном из кресел Маринкой. Я впереди, мои девочки за мной.
На сцене замолчали студенты, стих шёпот в партере, Мирон удивлённо повернулся в нашу сторону.
- Поговорим? – спросила я у Кваш, которая впервые смотрела с испугом, то и дело косясь на своего нахмурившегося жениха.
- Может, всё-таки не здесь? – с вызовом бросила она. – Не устраивай сцен на пустом месте.
- Очень подходящее место для представлений, - зло улыбнулась Машута, - и зрителей предостаточно.
- Что происходит? – Мирон подошёл поближе.