— Пока нет.
Он рассмеялся и предложил пересесть к столику, где посветлее. Бернадин встала, оставив коктейль на стойке.
— Заказать вам еще? — спросил Джеймс.
— Нет, спасибо. Разве что немного джина с тоником.
Джеймс заказал две порции и вернулся за столик. В последовавшие за этим три часа они узнали друг о друге больше, чем иные узнают за всю жизнь. Зачем ей эти сведения и что с ними делать, Бернадин не знала. Оказалось, Джеймсу тридцать семь, он женат на белой, что почему-то сегодня Бернадин не задело, жене тридцать два, и у нее редкая форма рака молочной железы. За этот год ее шесть раз клали в больницу. Слушая его, Бернадин ни минуты не сомневалась, что он говорит правду. Такое не выдумывают. Детей у них нет, жена не хотела, с чего и начались конфликты. Три года назад она заметила на груди большую гематому; взяться ей было неоткуда, она нигде не ударялась. Когда сделали анализ, оказалось — рак, причем в форме, при которой не спасает даже удаление груди. Еще до болезни жены они собирались развестись, но не мог же он оставить ее в таком состоянии. Дома у них стоял кислородный аппарат, а последний год она в прямом смысле жила на морфии. Теперь они просто ждут конца. Джеймс сказал, что совершенно выжат. Видеть ее страдания — самое страшное, что ему довелось пережить.
Бернадин рассказала ему о Джоне, с начала до конца, даже о таблетках, Джеймс назвал ее мужественной женщиной: одна воспитывает двоих детей, работает целыми днями. Даже чтобы прийти сюда, как она сделала сегодня, чтобы отпраздновать свою свободу, тоже нужно обладать определенной долей смелости. Он сказал, что видел, как она приехала, и признался, что очень надеялся, что не на свидание. И очень боялся, что она не спустится в бар. Но она пришла.
И ещё он сказал, что Джон — дурак, как и многие ему подобные.
— Мы слишком многое принимаем, как само собой разумеющееся, а не следовало бы. Мы обижаем тех, кого всеми силами должны были бы оберегать, раним тех, кто нас любит, а потом удивляемся, почему у нас получается не жизнь, а бардак, извини за грубое слово.
— Не стоит извиняться. Я совершенно согласна.
Интересно, но Бернадин соглашалась практически со всем, что говорил Джеймс. И с каждым словом он нравился ей все больше и больше. Бернадин удивлялась, как мужчинам удается вовремя сказать то, что нужно, и почему они от этого становятся еще привлекательнее. Как это они умеют двигаться, смотреть на тебя по-особому, и вот ты уже только о нем и думаешь. У Джеймса получалось все, и даже больше. Давно она не встречала человека имевшего собственную точку зрения по стольким вопросам. Она готова была сидеть и слушать его всю ночь.
— Давай вместе отпразднуем твою новую свободу? — Он держал ее руки в своих, и ей не хотелось, чтобы он их отпустил.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она.
— Можно задать тебе вопрос? У тебя никогда не было желания сделать что-то подобное?
— Что?
— Встретить кого-то, кто так тебе понравится, что не захочешь терять время на условности и притворство, а захочется просто быть с этим человеком и так сильно, что махнешь на все рукой и скажешь: пусть, а потом будь что будет.
Черт, звучит хорошо, подумала Бернадин. Даже и сравнивать нельзя с ее интрижкой с Гербертом. С Гербертом они не разговаривали: секс и все.
— Знаешь, я так долго была замужем, что подобное мне и в голову не приходило, — призналась она.
— Позволь мне стать твоей защитой и опорой сегодня, — попросил он и заглянул ей в глаза. Очень серьезно.
— Да ты меня уже поддержал, своим разговором. Но, честно сказать, я бы рискнула, — сказала и тут же занервничала. Хотя почему, собственно? Нет, она должна узнать, каково это, и узнает, прежде чем опять начнет полностью соображать и передумает.
Джеймс помог ей выйти из-за стола, отошел к бару расплатиться, обернулся, снова посмотрел ей в глаза. „Вот так дела", — подумала Бернадин. Она смотрела на него не отрываясь. Какие плечи, дух захватывает. Ей безумно захотелось оказаться в этих сильных руках. Когда Джеймс обнял ее за плечи, по телу снова пробежал ток.
Они поднялись в лифте на ее этаж. Бернадин так нервничала, что никак не могла вставить ключ в замок. Понимая, что с ней творится, Джеймс взял у нее ключ и сказал:
— Успокойся, все хорошо. Давай я.
Она прижалась спиной к его груди. Ей хотелось упасть, чтобы он подхватил ее и понес, но она словно окаменела. Дверь открылась, из комнаты им в лицо дунул прохладный ветер. Бернадин положила сумочку на кровать и подошла к окну. Вот он здесь, а она не знает, что делать дальше. Страшно подойти сразу слишком близко. Но Джеймс сам подошел к ней и стал рядом. Они смотрели на залитый огнями город, и Бернадин подумала что такого она даже в мечтах не представляла.
— Как ты? — тихо спросил он.
— Страшно.
— Я знаю. Совершенно очевидно, что с тобой в жизни ничего похожего не случалось.
— Ты прав.
— Мне это нравится. Не передумала?
— Я много о чем передумала.
— Если тебя это утешит, со мной такое тоже впервые.
— Неужели?
— Правда. И это всего лишь временное решение постоянной проблемы, от которой не уйти. — Джеймс нагнулся, целуя ее волосы, щеки, обнаженные плечи. Напряжение исчезло. — Знаю, звучит банально, но мне кажется, я знал тебя всю свою жизнь, — сказал он и поцеловал ее в губы. — И знаешь еще что?
Бернадин его почти не слышала. Как хорошо…
— Что? — произнесла она наконец.
— У меня уже полгода никого не было.
Это она расслышала.
— Вот в это я не верю.
— Это правда.
— И почему?
Он не ответил.
— Я хочу, чтобы сегодня ты почувствовала себя самой прекрасной женщиной на свете, — сказал он и снова поцеловал ее.
Бернадин посмотрела ему в глаза и улыбнулась. Хорошо. Так хорошо, что она глубоко вздохнула, взглянула на стоящего перед ней мужчину и успокоилась. В конце концов она уже не замужем. У нее в сумочке предохранительное средство. Она взрослая женщина и вольна делать все, что захочет. Разве нет? Разве сердце уже не сказало „да"? Откуда же тогда все ее сомнения? Откуда мысли, что она не должна здесь находиться, что то, что она делает, — низко и грязно, и вообще такое простительно в двадцать, но никак не после тридцати. Но она истосковалась по настоящему чувству, по настоящей нежности, и ей нужен был настоящий мужчина. Она хотела, чтобы Джеймс обнял ее. Она хотела, чтобы он снова и снова повторял ей: „Ты прекрасна", пока она в это не поверит. Она хотела, чтобы он сказал ей, что все еще у нее наладится. И хотела, чтобы это сбылось.
Джеймс сказал, что уже десять лет не обнимал и не целовал черную женщину. Первый раз за десять лет он разговаривает с женщиной открыто, не стараясь казаться иным, чем он был. Сказал, что благодарен судьбе за их встречу. Он обнял Бернадин так сильно и нежно, что она заплакала. И он сказал: „Поплачь", и она плакала, и ей было хорошо.
Так они стояли у огромного окна, пока оба не нашли в себе силы дать друг другу утешение иного рода. К рассвету следующего утра Джеймс Уилер и Бернадин Харрис полюбили друг друга. Оба понимали, что это утешение лишь временное. Джеймс благодарил Бернадин за то, что она утешила его боль, за то, что доверилась ему, что была с ним честна, был благодарен за все и особенно, сказал он, прощаясь, за то, что она вернула ему веру в женщин его расы. Он уехал.
Бернадин оплатила свой номер, села в свой „Черроки" и поехала домой. Дома она уселась на диван, потянулась было по привычке за сигаретой, но ни нужды, ни желания курить не было, и она не стала. Улыбаясь, она снова и снова переживала прошедшую ночь и думала, что пусть даже они никогда больше не встретятся, пусть она никогда его больше не увидит. Неважно. Она снова почувствовала себя живой.
НОВЫЕ ГОРИЗОНТЫ
Большой грузовик натужно сопел за окном. Это была не машина мусорщика. Глория встала и выглянула через жалюзи. Многотонный фургон парковался у дома напротив, а под самыми окнами стоял „бьюик"-седан темно-синего цвета. Чернокожий лет под пятьдесят вылез из автомобиля; на нем был серо-голубой комбинезон. Судя по всему, работник транзитной автомобильной компании, кажется, это их форма. В его почти седых волосах просвечивала лысина, а кожа была красновато-коричневой. Ростом он был примерно метр семьдесят семь, точно сказать было трудно. С такого расстояния не определишь, красивый он или нет, но для своего возраста держался неплохо.