ГАВРЮШИН. Ты отменный каллиграф!
КИТАЕЦ. Меня учил великий Гао Фэ! А еще? Что ты еще сказал, мудрый господин?
ГАВРЮШИН. Еще? Ну вот, хотя бы… «Женщина намного лучше того, что ты о ней думаешь, но гораздо хуже того, что ты о ней не думаешь…»
Китаец несколько мгновений смотрит на Гаврюшина, тщетно пытаясь понять смысл сказанного, потом записывает.
КИТАЕЦ. Глубоко, как горное озеро!
Входит Гаврюшина.
ГАВРЮШИНА. Опять пьешь?
Китаец убегает за ширму.
ГАВРЮШИН. Я пью чай.
ГАВРЮШИНА. Чай? (Она подносит чашку к носу, морщится.) Леня, доктор сказал, твоей печенью можно пугать студентов!
ГАВРЮШИН. Вера, не волнуйся, медицина развивается так стремительно, что скоро люди будут умирать практически здоровыми. А что там молодожены?
ГАВРЮШИНА. Собираются в свадебное путешествие. Обещали заехать – проститься. Леня, приди в себя! После того, что ты отчудил на свадьбе, пусть хоть перед отъездом они увидят тебя в человеческом состоянии!
ГАВРЮШИН. Я действительно наговорил лишнего?
ГАВРЮШИНА. Неужели не помнишь?
ГАВРЮШИН. Конечно, помню! Пятнами…
ГАВРЮШИНА. А как ты утверждал, что моногамия – это подвиг без награды, помнишь?
ГАВРЮШИН. Я? На свадьбе? О боже! Пойду прилягу… (Удаляется в спальню.)
ГАВРЮШИНА (неуверенно подходит к телефону, колеблется, снимает трубку и не решается набрать номер; наконец набирает; в трубку). Алло, Марк Захарович? Добрый день… Это Гаврюшина. Узнали?.. Нет-нет, с Аленой все в порядке. Вышла замуж. Представьте себе… На этот раз помощь нужна мне… Восемь недель… Да, понимаю, что это большая радость. Особенно в моем возрасте… Я все обдумала… Спасибо, буду ждать вашего звонка! (Кладет трубку, ходит по комнате.)
Раздается звонок в прихожей. Она открывает. Вваливаются Алевтина Мак-Кенди в трауре и понурый Макс.
МАК-КЕНДИ. Зашла попрощаться! Где этот штопаный Цицерон?
ГАВРЮШИНА. Болеет.
МАК-КЕНДИ. Еще бы! Все выпили – на то и свадьба. Я тоже утром не могла вспомнить, с кем уехала…
МАКСИМ. Со мной.
МАК-КЕНДИ. С тобой? Значит, старею. Но Ленька отчердачил! Во-первых, так долго не говорят. Люди раз пять хряпнули, пока он тост приканчивал. А что городил? (Передразнивая.) «Господь очень смеялся, когда придумывал способ размножения для людей!» Нет, я согласна: чем меньше любишь мужика, тем глупее выглядит то, что вытворяешь с ним в постели. Но зачем на свадьбе-то? Перед первой брачной ночью? Алена еще не беременна?
ГАВРЮШИНА (вздрогнув). Нет, кажется…
МАК-КЕНДИ. Странно. Раньше девушки выходили замуж невинными. Иногда. А теперь чаще всего – беременными.
ГАВРЮШИНА. Она мне ничего не говорила.
МАК-КЕНДИ. Не важно. Был бы муж – ребенок напихается. А ты, обормот, когда женишься? До пенсии гулять собираешься, пока стручок не отсохнет?
МАКСИМ. Мама…
МАК-КЕНДИ. Что-о-о?
МАКСИМ. Прости, Тина, но я еще не встретил женщину, удовлетворяющую моим требованиям.
МАК-КЕНДИ. Ты сначала сам удовлетвори хоть одно требование женщины, лузер! Да, Верочка, все забываю спросить: идет мне траур?
ГАВРЮШИНА. Стройнит.
МАК-КЕНДИ. И бодрит!
ГАВРЮШИНА. Что я такое говорю! Прими еще раз мои соболезнования!
МАК-КЕНДИ. Да ладно! В идеале женщина так и должна жить: замужество – траур – замужество – траур… Белое – черное – белое – черное…
ГАВРЮШИНА. Алевтина, извини, на свадьбе не удалось поговорить. Как же это случилось? Так неожиданно…
МАК-КЕНДИ. В восемьдесят два смерть – долгожданная неожиданность. К тому же идиот Мак-Кенди все свои деньги держал в офшоре. Открыл утром газету, прочитал заголовок «Финансовый апокалипсис в офшорах», схватился за сердце, пискнул «Оh, my God!» и помер. Был бы русским, гаркнул от души: «Распротак вашу мать-перемать!» Глядишь, выжил бы…
ГАВРЮШИНА. Мне очень жаль, Алевтина! Очень…
МАК-КЕНДИ. А уж мне-то как жаль! Замок и все имущество оказались под залогом. Теперь-то я понимаю, почему он жался с дровами. В общем, на Британщине у меня ничего не осталось, кроме дурной репутации.
ГАВРЮШИНА. И что ты собираешься делать?
МАК-КЕНДИ. Хотела пожить в Москве на иждивении богатого сыночка. Ну, что молчишь, растяпа? Рассказывай!