БАРБАШ. Где я?
ОКСАНА. Дома, в «Супервиллидже».
БАРБАШ. Уф, приснится же такое!
ОКСАНА (закрывая журнал). И что же вам приснилось?
БАРБАШ. Двадцать пятый съезд партии. Я, значит, докладываю о трудовых победах, а потом поворачиваюсь к Брежневу и говорю: «Леня…»
ОКСАНА (с иронией). Прямо так, Петр Лукич, и сказали: «Леня»?
БАРБАШ. А что? Я его еще по Малой земле знаю.
ОКСАНА (с обидой). Скажите, зачем… ну зачем? Старый человек, а так врете!
БАРБАШ. Я никогда не вру.
ОКСАНА. Никогда? Как не стыдно! Бои на Малой земле шли с февраля по сентябрь 1943-го. Если вы в них участвовали, вам должно быть сейчас хорошо за девяносто. А вам всего-то восемьдесят с хвостиком.
БАРБАШ. С хвостиком? Кто тебе это сказал?
ОКСАНА. Вы, Петр Лукич, и сказали.
БАРБАШ (смущаясь). Ну, да, сказал… Это вам, бабам, свой дамский стаж лет до шестидесяти приходится скрывать, а после вам наплевать. Нам, мужикам, наплевать до шестидесяти, а потом надо примолаживаться.
ОКСАНА. Зачем?
БАРБАШ. Для женского интереса.
ОКСАНА. И врать?
БАРБАШ. Раньше это называли «корректировать контрольные показатели».
ОКСАНА. Вам-то зачем корректировать?
БАРБАШ. Оксана, ты подумала над моим предложением? Я не шучу!
ОКСАНА (пожав плечами). И что же вы там Брежневу сказали, Петр Лукич?
БАРБАШ. Сказал: так, мол, и так, дорогой Леня, мы с тобой немца одолели, страну из разрухи подняли, целину вспахали, в космос слетали, Олимпиаду провели… Пора и на покой! Пусть молодежь порулит. Стар ты стал, Леня, суперстар! Еле челюстью ворочаешь империалистам на смех.
ОКСАНА (удивленно). А он?
БАРБАШ. Заплакал. И тут началось!
ОКСАНА. Неужели так и сказали – про челюсть?
БАРБАШ. Конечно, не сказал. Крикнул, как все, «ура» и слез с трибуны под бурные продолжительные аплодисменты…
ОКСАНА. А если бы сказали – тогда что?
БАРБАШ. Сняли бы с работы, из партии турнули, а может, и в дурдом упекли бы. Сбрендил, мол, боевой соратник от трудового энтузиазма.
ОКСАНА. А в результате все мы теперь живем в одном огромном дурдоме.
БАРБАШ. И не говори, Оксаночка! Я этот сон часто вижу. Проснусь, лежу и думаю: может, и не упекли бы, а наоборот – очнулись… Иногда вся жизнь от одного верного слова зависит. Ты мне сразу-то не отказывай – подумай. И накапай поскорей! Что-то сердце жмет…
ОКСАНА. Погода. Магнитная буря. Сколько капель?
БАРБАШ. Как обычно. И побольше!
Оксана уходит. Дед подъезжает на коляске к окну. Смотрит. Ворчит.
БАРБАШ. Наше поколение Магнитку строило. Что нам магнитная буря!
Роняет голову, снова спит. Открывается дверь. Из комнаты на цыпочках выходит парень в кожанке. Его провожает беременная девчонка.
ВЕНЯ. Тише! Там этот… твой…
МАША-ДОЧЬ. Дед? Он все время спит. «Пиквикский синдром». Венька, не уходи! Мне без тебя так плохо… Я боюсь…
ВЕНЯ. Чего? Ты же смелая! Видел я, как ты с полицаем на митинге дралась. Помнишь, что ты ему помадой на щите написала?
МАША-ДОЧЬ. Дурак ты мой, я за тебя боюсь! Понял? Сколько Дэну дали?
ВЕНЯ. Пять лет общего режима.
МАША-ДОЧЬ. Блин! Козлы! Мы тебя, конечно, будем ждать… (Кладет руку себе на живот.) Сколько надо, будем ждать, но лучше не попадайся им…
ВЕНЯ. Прорвемся! (Обнимает ее.) Декабристочка ты моя!
МАША-ДОЧЬ. Может, останешься, Вень? Я тебя с отцом познакомлю…
ВЕНЯ. С финансовым капиталом у нас ничего общего! Ты с ним говорила?
МАША-ДОЧЬ. Нет еще. Папа сочувствует оппозиции, но у него сейчас трудные времена.
ВЕНЯ. Для банкира трудные времена, когда устрицы через день. Иди ко мне!
Они целуются. Маша-дочь нехотя скрывается в комнате. Веня крадется к балкону, дергает ручку. Дед приоткрывает глаз.
БАРБАШ. Ты, паренек, лучше через окно попробуй. Балкон-то забили.