ЕВСЕВИЯ. Как жена-то твоя, здорова?
АЛАПАЕВ. Которая?
ЕВСЕВИЯ. Я только ту, беременную видела.
АЛАПАЕВ. Марин, она на машине разбилась. Насмерть.
ЕВСЕВИЯ. О господи! Прости, Олег, я не знала…
АЛАПАЕВ. Ничего. Это давно было.
ЕВСЕВИЯ. Как ее звали? Помолюсь об упокоении души.
АЛАПАЕВ. Жанна.
ЕВСЕВИЯ. Значит, в крещении – Иоанна?
АЛАПАЕВ. Наверное. Я не спрашивал. Может, она вообще некрещеная была. Я потом стал этим всем интересоваться, когда мою машину на Сретенке взорвали, а я буквально на минуту опоздал – куполами отреставрированными залюбовался. Стал с тех пор на храмы деньги давать.
ЕВСЕВИЯ. И много даешь?
АЛАПАЕВ. Никто еще не обижался.
ЕВСЕВИЯ. А ребенок?
АЛАПАЕВ. Сын. Вырос.
ЕВСЕВИЯ. Чем занимается?
АЛАПАЕВ. Пьет.
ЕВСЕВИЯ. Есть в кого. Знаешь, Лапа, я вообще удивляюсь, как ты стал таким богатым! Ничто не предвещало. Лаборатория, походы, гулянки с друзьями…
АЛАПАЕВ. Вот так и разбогател. Разрешили…
ЕВСЕВИЯ. Жал, где не сеял?
АЛАПАЕВ. Как сказать. Марин, помнишь, мы после свадьбы ездили в дом отдыха? Там еще массовики-затейники устраивали бег в мешках.
ЕВСЕВИЯ. Помню.
АЛАПАЕВ. Так вот, социализм – это бег в мешках. Были в том деле свои чемпионы. А капитализм – это бег без мешков, но с пистолетами. Важно не только быстро бежать, но и метко стрелять…
ЕВСЕВИЯ. Когда ты принес первый чемодан денег, я думала, вы сберкассу ограбили… Деньги сделали тебя совсем другим…
АЛАПАЕВ. Марин, у тебя потом после меня было много мужиков?
ЕВСЕВИЯ (вставая). Лапа, ну что ты мелешь? Я же монахиня. Сына-то как зовут?
АЛАПАЕВ. Денис.
ЕВСЕВИЯ. Крещеный?
АЛАПАЕВ. А как же!
ЕВСЕВИЯ. Буду молиться за раба Божьего Дионисия. Ну, прощай, Лапа!
АЛАПАЕВ. Марин, уйдешь – не узнаешь, зачем я тебя позвал.
ЕВСЕВИЯ. А как ты меня вообще нашел?
АЛАПАЕВ. Честно? В больнице от безделья стал телевизор включать. Слушай, какую же чепуху людям показывают! Стыдно смотреть! Вдруг вижу в новостях: мать-игуменья Евсевия рассказывает, как по кирпичику монастырь строит. Присмотрелся, елки-палки: Марина Замотина!
ЕВСЕВИЯ. Мы сестринский корпус 17 века восстанавливаем, там была колония для малолетних преступников, потом склады. Строим на пожертвования. А позвал-то зачем?
АЛАПАЕВ. Понимаешь, Марин, операция будет тяжелая… Сердце поменять – это тебе не грыжу вправить. А ведь и от грыжи помирают. Но главное, поговаривают, с новым сердцем человек становится другим…
ЕВСЕВИЯ. Люди и со старым сердцем сильно меняются. Я-то видела…
АЛАПАЕВ. Нет, это не то! Вдруг все мое прошлое ампутируют – и в ведро. А ты у меня все-таки здесь… (Показывает на грудь.) Может, звучит глупо, но я захотел тебя увидеть со старым сердцем. Понимаешь?
ЕВСЕВИЯ. Понимаю. Какой же ты, Лапа, фантазер! Этим и брал…
АЛАПАЕВ. Давай на прощанье поцелуемся! По-монашески, Марина, по-монашески!
ЕВСЕВИЯ. Ох, Алапаев!
АЛАПАЕВ. Марин, знаешь, я очень боюсь операции, но еще больше боюсь того, что там ничего нет.
ЕВСЕВИЯ. Там есть все то, что ты заслужил здесь. Но покаяться никогда не поздно.
Крестит его, целует в лоб. Они стоят, обнявшись, причем Марину в объятиях бывшего мужа почти не видно. Входит Элеонора, следом Денис.
ЭЛЕОНОРА. Я так и знала… Ты и в морге к бабе под простыню залезешь!
ДЕНИС. Нора, не унижайся!
Оба, присмотревшись, понимают, что гостья – монахиня. Немая сцена.
АЛАПАЕВ (картинно). Спасибо, мать Евсевия, за наставления, утешения и ободрения. Исповедовался – вроде легче стало…
ЕВСЕВИЯ (тихо). Не валяй дурака, я не могу тебя исповедовать. (Громко.) Помолюсь во здравие.
АЛАПАЕВ. И я ваш Крестовоздвиженский монастырь не оставлю…
ЕВСЕВИЯ. Христорождественский. Держись, Лапа!
Крестит его, идет к выходу. Задерживается возле Элеоноры.
ЕВСЕВИЯ. Берегите друг друга. Храни Господь вашу семью!
ЭЛЕОНОРА (целуя ей наперсный крест). Простите, матушка, я не знала, что это вы здесь…
ЕВСЕВИЯ. Не гневайся понапрасну, дочь моя! Спаситель не зря об этом в Нагорной проповеди говорил следовавшим за Ним. (Поворачивается к Денису.) Про винопитие Христос ничего там не сказал, но обороты надо сбавлять – не мальчик уже!