Лилит улыбнулась и ответила:
– Когда ему говорила это, была уверена, что да. Но ты же понимаешь, что это невозможно. Снег перестанет, дороги откроются, наши приедут. А потом мы все уедем в Ереван (господи, как же я ненавижу Ереван!). Да и тебя призовут в армию. Ты забыл, что тебя призовут в армию? Ты сам мне говорил.
– Я сейчас скажу тебе так, как ты мне недавно сказала, – ответил Липо.
– Ты о чем?
– Иди на хуй, Лило-джан!
– На твой? У тебя хороший русский, Липо… Открой дверь, вайрени, я замерзла!
А потом прошло еще два дня. И снег как продолжал идти, так и шел, не переставая ни на секунду, лишь усиливаясь и затихая. Пятый день Дзорскского Циклона, как о нем писали ереванские СМИ, был самый трудный. Все умерло и, казалось, действительно потеряло смысл. На улице было так холодно (и это при том, что снег-то шел; а ведь когда идет снег, теплеет), что никто не смел выйти из дома; дома же можно было согреться только в постели. Было какое-то отупение, была апатия, и еще были приступы истерики у Лилит.
В то пятое утро, проснувшись, Лилит ушла с головой под одеяло и заплакала. Липарит что-то писал в блокноте. Рука замерзала, замерзала ручка, которой он писал, и ему пришлось взять карандаш. Сегодня он в кладовке кухни нашел полбутылки водки, и они с Лилит ее выпили с утра (наверное, поэтому теперь она и плакала: спьяну). Липарит думал о том, что еще пару таких дней, и город окончательно перемерзнет, и тогда граждане Дзорка начнут убивать… Нет, не будут. Никогда такого не было… Даже когда у многих продукты начали заканчиваться тогда, в 90-е…
– Что ты все пишешь и пишешь? – спросила из-под одеяла Лилит. – Нет твоего компьютера, вот ты и пишешь в блокнот?
– Это дневник.
– Зачем??
– Не знаю. Когда мы встретились в тот день у церкви, я решил вести дневник.
– Ты псих, Липо-джан!
Так прошел весь день. Под одеялом. Вечером же пришли в гости «гигант» Закар с миниатюрной Анушик, его женой. Сидели на кухне. Пили чай, подогретый на спиртовке, пиво, ели печенья. На столе горела свечка. Липарит что-то записывал в дневнике, потому что света не было и комп включить не было никакой возможности. Закар (он, кстати, принес с собой все пиво, которое у него было в «трамвайчике») решал свой кроссворд; Лилит и Анушик о чем-то вполголоса переговаривались. Они все были в свитерах, куртках, перчатках. Изо рта валил пар. Время от времени Закар поднимал голову и спрашивал какое-то слово из кроссворда, и Липарит отвечал. Вот и теперь:
– Тут еще одно слово: «мосты, сооруженные древними римлянами», семь букв.
– АКВЕДУК, – ответил Липарит машинально, и Закар не отпустил шутки по поводу его «чрезмерной эрудированности». Шутить вообще никому не хотелось. Закар молча вписал в клеточки буквы.
– С ужасом думаю о том, что будет завтра, – сказала вдруг Лилит. – Люди начнут рубить деревья для печек прямо в городе.
– Нужно запретить, – сказала жена Зако. – Хотя… Я уже ничего не знаю. Даже у нас, в Доме радио нет света. Пусть полицейские охраняют деревья.
Лилит рассмеялась:
– Смешное это будет зрелище: под каждым деревом по полицейскому.
Когда Зако и Анушик ушли, Лилит сказала Липариту:
– Знаешь, Анушик беременна. Как ты думаешь, у нее все же есть роман на стороне?
– Не знаю. Но я знаю, что жаль будет Закара, если у нее действительно окажется роман. Давай в постель, в постель срочно! Только в постели мы сможем согреться! – ответил Липарит.
Солнце появилось только на седьмой день. Жители Дзорка проснулись утром седьмого дня и поняли, что с Циклоном покончено. На небе не было ни единого облачка, и с утра почему-то стало так тепло (подул жаркий, сухой южный ветер), что начал таять снег, и улицы древнего городка превратились в реки, речки, речушки, а вода в реках Ган и Чаги поднялась до такой степени, что заливала мосты. В полдень дали электричество и сразу же заработало радио. По радио и жители Дзорка узнали, что вечером на площади, у памятника национально-освободительному герою XVII века, недалеко от церкви сурб Мариам состоится митинг, на котором выступит мэр Дзорка (поговаривали, что из Веревунка приедет и марзпет). Весь день город бурлил каким-то невероятным весельем, восторгом, радостью. Казалось, народ вышел на улицы отметить какую-то победу, хотя никто и не воевал, и понятно было, что Циклон уничтожил бы город, если б не неожиданное прояснение погоды.
Вечером все пошли на площадь. Рядом с памятником герою XVII века соорудили сцену, поставили микрофоны. Вся площадь освещалась мощными прожекторами. Люди стояли со свечками в руках и смотрели на трибуну. Первым выступил настоятель церви сурб Мариам, который благословил всех жителей Дзорка, благословил победу над Циклоном и трижды произнес «Տէր, ողորմեա՛. Տէր, ողորմեա՛. Տէր, ողորմեա՛». Потом выступил мэр, который поблагодарил столичные власти за содействие и помощь (собравшийся народ рассмеялся, потому что никакой помощи не было и в помине – дороги-то были закрыты, а воздушного сообщения между Ереваном и Дзорком не было с 1991 года; то и дело слышались возгласы: «Как же я не люб- лю Ереван!»). А потом к микрофону подошел старик. Одежда его представляла собой некую смесь деревенской и городской одежды: широкий костюмный шалвар, опоясанный простой бечевкой, суживающийся у щиколоток и заправленный в шерстяные вязаные носки. Поверх клетчатой байковой недешевой рубашки в клетку был курк, то есть тулуп, или безрукавка из козьего меха, и на голове у него была старая, засаленная кепка, такая же старая, как и ботинки его. Руки у старика были грязные, с неприятно длинными грязными ногтями на потрескавшихся пальцах. Он был небрит, вернее, уже давно бородат, длинные желто-белые волосы его были зачесаны назад и скрывали большие стариковские уши с густой черной растительностью. Старый писатель Ара Маноян встал у микрофона, откашлялся и произнес: