Когда тебе становится холодно от этого сумасшедшего ветра, ты мысленно возвращаешься домой. Тебе всегда нравится возвращаться в этот дом, в эту квартиру, потому что в ней есть комната, и она – твоя. Ты возвращаешься не в квартиру, а в свою комнату. Одна ее стена занята книжными полками, у другой – твоя кровать, а у третьей – письменный стол… Знаешь, малыш, я помню этот письменный стол; на нем писалась та книга, которая вышла в свет, когда тебе шел еще первый год. Это очень старый письменный стол. Лак на его поверхности уже тогда, тринадцать лет тому назад, потрескался, и большой ящик выдвигался с трудом. Как хорошо было писать его!
Но что с тобой, мой бедный король? Ты удивлен и смотришь на свое королевство чувство. Почему тебе не дает покоя то чувство, с которым ты проснулся сегодня и которое преследовало тебя весь день? Как мне знакомо это чувство! Сколько раз, когда я просыпался утром, оно, именно это чувство, подсказывало мне, что в этот день я напишу хороший рассказ или закончу очередной роман! И вот такое чувство у тебя сегодня. Весь день… Что с тобой? Как будто ты выпил бокал хорошего вина; как будто ты прочел новое стихотворение, и оно поразило тебя; как будто ты вечером пойдешь на концерт и будешь слушать Моцарта или вечером сядешь на поезд и уедешь далеко, куда-нибудь; как будто тебя ждет твой «Париж», который ты любишь, хотя ни разу в нем не бывал, как и я…
– Что с тобой? Что-нибудь случилось? – спрашивает тебя мама, когда ты снова возвращаешься в своем кресле в кухню.
– Нет, – отвечаешь ты и снова возвращаешься в свою комнату. «Наверное весна», – думаешь ты и знаешь, что это правда. Опять весна! Весна в твоем «Париже», странная, сумасшедшая, и ты знаешь, что через месяц или больше зацветут каштаны на твоих «Елисейских полях»!
Уже вечер. Ты ложишься в постель, но не читаешь, а просто лежишь и смотришь в потолок. Завтра что-то произойдет, ты это знаешь, но не знаешь что. Ты выключаешь свет и готовишься спать. Я желаю тебе спокойной ночи, мой король. Я сегодня уже закрываю тетрадь. Знаешь, я пишу о тебе. Я хочу писать о тебе, потому что я знаю тебя. Я написал тебя, и я верю в тебя. Сегодня целый день мы были вместе, хотя ты не догадывался об этом. Мы были вместе, и вот этот день кончился, и ты уснул. Спокойной, ночи, герой. Спи. Завтра мы будем опять вместе. Я выпью бокал вина и буду смотреть на звезды всю ночь и охранять твой сон. Я не засну, я уже давно не могу спать. Ты, мой герой, не даешь мне покоя. Ты и еще весна.
Часть третья
20
До апреля 2003 года Арам Назарян возглавлял «Независимую радиокомпанию Дзорка», свое детище, свою гордость, размещавшуюся на втором этаже Дома радио, который всегда жужжал, как улей, даже в Эпоху Страшных Зим, то есть в 90-е годы. Дом радио был одним из тех редких мест не только в Дзорке, но и во всем районе тогда, где электричество не выключали почти никогда и где отапливалось. Здесь всегда было светло и тепло, и поэтому работники радио (наверное, и в Ереване тоже так было) чувствовали себя представителями высшей касты. Кто приносил сюда с собой электробритву и здесь брился, кто варил на электрической плите обед для семьи, кто – кипятильник, шампуни и мыл голову, а потом одалживал у подруги фен, чтоб просушить волосы… Не трудно догадаться, что в Доме радио вообще и в «Независимой радиокомпании Дзорка» в частности работники занимались своими профессиональными обязанностями лишь в «свободное время», и начальству приходилось закрывать на это глаза – ничего другого, собственно, начальству не оставалось делать, и поэтому в коридорах Дома радио очень часто в те же 90-е можно было услышать такой диалог:
– Третья студия свободна?
– Я сейчас иду туда. У меня интервью со стариком Серобом. Ну, Сероб, что вечно сидит на скамейке автобусной остановки. Оказывается, он самый старый участник Отечественной войны, который еще жив. И он отец нашего АНа.
– А, ну хорошо! Тогда я успею просушить волосы. Мне материал нужно записать для завтрашнего эфира.
Нужно лишь догадываться, какие запахи стояли в стенах здания Дома радио, построенного еще в 1960-х годах и являющегося одной из достопримечательностей древнего Дзорка.
«НРД», как уже было сказано, занимала весь второй этаж Дома. В конце коридора, по обе стороны которого находились редакции, был кабинет Арама Назаряна. Сотрудники радиокомпании в зависимости от возраста называли его АН-37, АН-45, по аналогии с самолетами Олега Константиновича Антонова… Арам был красивым мужчиной, уже, впрочем, начинающим седеть, и с «обворожительной» улыбкой. АН всегда говорил, что каждый журналист должен уметь обворожительно улыбаться («Как я!»). Он был уверен, что восемьдесят процентов успеха работы журналиста зависит от его умения улыбаться, и, действительно, благодаря своему этому умению Арам добился осуществления своей мечты: иметь свою собственную радиокомпанию. Тем самым можно было сказать, что Арам Назарян в 90-е – да и потом! – был счастлив, как никогда.