– О чем вы думаете? – спросила Лилит.
– Ни о чем, – ответил Ваге и сразу же начал думать о том, какого черта он делает в этой квартире, с Лилит… И вообще: какого черта? И ему вдруг очень захотелось убежать. Вот так: бросить Лилит тут, на кровати, голую, накинуть на себя куртку и сбежать. Оказаться дома, в тепле, поесть.
Лилит стала одеваться, и он не хотел смотреть на нее. А только – поскорее сплавить ее и пойти домой…
Ваге Саакян знал, что в этот вечер он будет несколько рассеян, не сможет ничего делать и пораньше ляжет спать и заснет… А утром опять будет ждать от нее смс.
– Брось ее. Она будет тебя постоянно угнетать, – говорил Тигран своему другу. Тиграну почему-то всегда не нравилась Лилит.
Осенью, в тот последний ноябрьский день Ваге Саакян и Лилит долго просидели в «Gusto», говорили, потом встали и ушли. Оба кофе были выпиты, но пирожное осталось нетронутым. Пепельница была полна пепла и окурков. В пепельнице была еще скомканная пачка от сигарет. У него была такая привычка: вынимая последнюю сигарету, комкать пачку. Ваге нравилась эта привычка, но в тот последний день, в «Gusto» он это сделал абсолютно машинально.
Они долго сидели, говорили и теперь встали и ушли. Опять пошел дождь. И все опять стало мокрым и слезливым. Минут через десять Ваге Саакян, купив сигареты, вернулся опять в «Gusto». Улыбающийся официант в черном фирменном фартуке подошел к нему.
– Принесите мне пиво. Самое горькое, что у вас есть.
В тот самый последний осенний день, рано-рано утром, вместо привычной «Нам надо расстаться», Лилит и написала в смс Ваге Саакяну: «Мы расстаемся». И они встретились, чтоб пойти в «Gusto» и – расстаться.
А через два дня все узнали, что скончался старый, очень старый писатель Ара Маноян. Он прожил отшельником, в полном одиночестве пять лет. Почти целую жизнь в пяти секундах – в старой полуразрушенной крепости, у деревни Паг, на вершине одного из холмов, окружающих древний городок Дзорк.
28
Ветер с вечера поднялся. Рвет листья на деревьях, метет пыль холодную по улицам, будто готовится к снегу. А небо чистое, в звездах, и звезды все яркие, словно прочищенные содовой настойкой столовое серебро. Говорят, когда звезды ярко светят, будет снег…
Неужели будет снег? И неужели все умрет вместе с первым выпавшим снегом? И когда выпадет этот первый снег и похоронит под собой все?
Снега пока еще нет, но город уже давно изменился.
Аствац им! Что стало с улицами моего города? Что стало с деревьями моего города? Что стало с людьми моего города?
Куда подевалось веселье прежнее? Куда подевались песни и крики детей? Куда подевалось пение птиц?
Исчезло все вместе с осенью. Умерло все вместе с осенью.
Осень умерла, и вместе с осенью умерли улицы моего города, умерли деревья моего города, люди моего города. Умерли веселье прежнее, песни и крики детей, пение птиц…
Вместе с осенью умерла любовь моя.
И он подумал: в который раз осень, в который раз серое небо, в который раз желтые листья и в который раз именно осенью умирает любовь.
Любовь почему-то всегда умирала осенью, и от этого никуда нельзя было деться. И он почему-то знал, что и на этот раз эта любовь умрет осенью. Вот так. И еще он подумал, что они оба не смогли сохранить, сберечь свою эту любовь, хотя и делали все возможное и даже невозможное. Делали все, чтоб никто не узнал об этой любви…
Как они ревностно оберегали ее! Как заботливо кутали ее в теплое одеяло, прижимая ее к груди, словно маленького ребенка!
Хотя вся их любовь была сплошным прощанием. Они все время прощались, словно всегда знали, что придется расстаться. Но только не знали, когда это случится. И лгали себе и друг другу, будто готовы к этому прощанию… Но прощанию никогда нельзя подготовится заранее, не так ли?
За это время они прожили и пережили то, что обычно людям не удается прожить и пережить за всю жизнь. Вот так. И он шутил, что они этим могут гордиться, но как-то выходило невесело, и она еле сдерживалась, чтоб не расплакаться.
И она тогда говорила:
– Я ни о чем не жалею. – Потом снова: – Я ни о чем не жалею. Ведь мы с самого начала знали, что так будет, но пошли на это, и я не жалею.
И он вздыхал:
– Я тоже.
Теперь можно было лишь задавать вопросы такие: встретятся ли они когда-нибудь в этой жизни? Какими они будут тогда, если встретятся? Ведь может случиться так, что они не узнают друг друга. Нет! Узнают! Как не узнают?! Ведь это она, только она умеет так смотреть, так говорить, так молчать… Эти ее молчания, аствац им! Потому что решила для себя, что не имеет права говорить.