И еще: КАК ОН ХОТЕЛ, ЧТОБ ОНА СКАЗАЛА!
А она и говорила: разве ее это молчание не стоило сотни, тысячи слов?!
Им просто казалось, что они не смогли сберечь свою любовь, на самом деле они не сдались. Просто она попросила осени, как высшей милости, о казни. Ведь сам он не мог, сами они не могли решиться. И осень должна была все решить за них.
И очередной лист полетел на асфальт…
Две выпитые чашки кофе на белом столе, черная пепельница с окурками, худой диван, жакет на вешалке.
Посмотри.
Опять пошел дождь. И все опять стало мокрым и слезливым. И снова подул ветер. Но не сильный и какой-то уставший. Двое – мужчина и женщина – оба одетые в черные пальто, в черных шляпах и черных перчатках, шли рядом; единственным белым был платок в руке у женщины, и она время от времени вытирала слезы. И сморкалась. Женщина взяла под руку мужчину, а мужчина курил сигарету за сигаретой. Они не разговаривали. Только шли вперед, и женщина то и дело вытирала слезы и всхлипывала.
Какие-то черные люди были впереди. Они на плече несли гроб, тоже весь черный; он был закрыт, и не видно было, кого хоронят. Женщина и мужчина шли за гробом, и никого больше не было. Ведь только мужчина и женщина знали, кто умер и кого хоронят в этот последний осенний день. На кладбище было тихо и тоже никого не было. Далеко летали вороны и слышно было, как время от времени они кричали.
Посмотри.
Наконец эта маленькая процессия дошла до могилы. Видно было, что земля замерзла и ее, могилу эту, вырыли недавно совсем, может быть утром. Те, кто нес гроб, опустили его на край могилы и предложили мужчине и женщине проститься. Мужчина и женщина растерянно переглянулись: они не понимали, как проститься, потому что гроб был уже закрыт. Мужчина взмахом руки приказал опустить гроб в яму, и всхлипывания женщины стали громче. Когда гроб с глухим стуком опустился на дно могилы, его начали засыпать землей. Мужчина расплатился с ними и вместе с женщиной стал уходить. Мужчина закурил новую сигарету.
Посмотри.
Двое – мужчина и женщина – оба в черных пальто, черных шляпах и черных перчатках шли рядом; единственным белым был платок в руке у женщины, и она время от времени вытирала слезы. Они не разговаривали. Только шли вперед. Выйдя за ворота кладбища и оказавшись на какой-то улице, они остановились и повернулись друг к другу лицом. И посмотрели друг другу в глаза.
Посмотри!
Ты ведь узнаешь их? Правда ведь узнала?
А потом они простились. Очень просто, пожав друг другу руку. Потом разошлись в разные стороны и исчезли за рамкой раскрытых ворот кладбища.
Посмотри.
Никого нет в рамке раскрытых ворот кладбища, куда мужчина и женщина ходили хоронить свою любовь. Только автомобили какие-то проезжают в разные стороны.
Часть четвертая
29
Уже несколько суток моросил дождь. Перестанет на десять-пятнадцать минут, потом снова начнет моросить. И так бесконечно. И влажно было все, мокро, в капельках, и дрожали листья на деревьях, и еще как-то очень грустно пахло – осенью. И вроде не очень было пока холодно, но все равно: пахло прошедшей любовью. Осенью всегда пахнет любовью, ушедшей, потерянной, покинувшей… И хотелось вспоминать. Но было ли то все, о чем он теперь вспоминал? Не фантазии ли это были? И он сомневался теперь: было ли?
Дождь стучал по стальным крышам гаражей во дворе, сипло кашляли водосточные трубы, и слышно было: проехал автомобиль – мокрое шипение по асфальту. И была глухая ночь, и немного туман…
Было ли?
Нет, не было. Ничего не было! Все-то он придумал: прогулки по улицам Еревана, листопад, скверы, скамейки, посыпанные красно-желтыми листьями, диалоги, диалоги – все он придумал, все сочинил.
А были лишь ее глаза, смотревшие каждый раз внимательно, о чем-то явно говорящие. И все в нем однажды перевернулось, когда он понял, о чем эти глаза говорят. Но он не сказал ни единого слова, он молчал. Боялся, трусил: сломать свою уже устоявшуюся жизнь? Да никогда!.. А Лилит смотрела, ждала – сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль и весь март… Он не смог победить страх, он не смог пересилить трусость. Когда же он, казалось, решился, ее уже не было. Она ушла…
Дождь затихал, потом вовсе перестал, но Ваге знал: через десять-пятнадцать минут он снова начнет моросить.