— Оно! — прервала его Дрю. — Точно оно!
Сердце Григория учащенно забилось.
— Янтарные серьги, два кабошона, в каждом — окаменевшее насекомое, плетение желтого золота, проба — пятьдесят шесть золотников.
— Сходится! — зарумянившись от радости, воскликнула Дрю.
— Инкрустированная янтарем брошь, плетение желтого золота, проба — пятьдесят шесть золотников. — Григорий снова откашлялся. — Заколка для волос с небольшим кабошоном, плетение желтого золота, проба — пятьдесят шесть золотников.
Дрю подошла к нему совсем близко.
— А кулон там есть?
Григорий провел пальцем по списку.
— Ага, есть! Янтарный кулон, большой кабошон с пауком внутри, плетение желтого золота, проба — пятьдесят шесть золотников.
Он облегченно вздохнул и взглянул в конец списка.
— Покупатель, — удивленно повысил он голос, — Авраам Шломович Герштейн, проживающей по улице Маросейка, Москва…
Он отступил на шаг назад, словно желая, чтобы ему не мешали читать.
Дрю уставилась на Григория.
— Авраам Шломович?
— Герштейн — фамилия близкого друга Виктора Ельсина. Он был композитором. Я показывал вам его на снимке. Драгоценности, вероятно, купил его предок.
В голове Григория метались беспорядочные мысли. Близкий друг Виктора… Как это понять?
Порывшись в папках на столе, Дрю воскликнула:
— Нашла! Это он?
Она протянула Григорию фотографию, которую он давал для брошюры. При перепечатке Герштейна и его жену «вырезали», оставив только Нину Ревскую и Виктора Ельсина.
— Это ведь он? — показывая на Герштейна, переспросила Дрю.
— Да.
— Следовательно, янтарные украшения — его. Они перешли к нему от родителей или родственников.
Григорий кивнул — скорее машинально, чем соглашаясь со сказанным.
— Да, он мог продать их Виктору Ельсину или отдать на хранение накануне ареста, — немного подумав, сказал он. — Да… Герштейн отдал украшения Виктору, а тот передал их Нине Ревской, которая прихватила браслет и серьги с собой, когда бежала из России.
Дрю покачала головой.
— Но почему она взяла только два украшения? Возможно, Ельсин дал ей только серьги и браслет, а кулон отдал кому-то другому.
— Кому он мог его отдать?
— Человеку, кому принадлежали письма, которые вы мне показывали.
Григорий понял, что Дрю подозревает: он что-то недоговаривает. Ну что же, он ведь не сказал, кем на самом деле был его «родственник».
— Понимаете, — попытался объяснить он, — у меня есть веские основания считать, что сумочка со всем ее содержимым принадлежала когда-то Нине Ревской. Я почти уверен в этом.
Дрю нахмурилась.
— А если вы ошибаетесь? Если владелица дамской сумочки и писем — не она, а кто-то другой?
«Совсем как профессор Большие Уши… Невероятно!»
Григорий раздражался все больше и больше.
— Думаю, не следует делать поспешных выводов, — неожиданно спокойным голосом заявила Дрю. — Начнем с того, что мы знаем наверняка. Неоспоримым является то, что когда-то драгоценности принадлежали семье Герштейна. — Она взглянула на фотографию. — Что бы вы сделали на месте этого человека, обладая набором драгоценностей, доставшихся вам по наследству?
— Отдал бы их жене, — сказал Григорий, указывая на красивую женщину, сидящую рядом с композитором.
— Нина Ревская рассказывала мне, что это ее близкая подруга, с которой они вместе танцевали. Допустим…
— Нет, — перебил ее Григорий. — Жена Герштейна не была балериной, она работала на правительство. Была госслужащей, как сейчас говорят.
Это было то немногое, что Солодину удалось выяснить о Зое.
Брови Дрю удивленно поползли вверх.
— Ладно, — немного подумав, сказала она. — Тогда он подарил их… — Она склонилась над столом и, полистав записную книжку, прочла: — Вере Бородине.
— Вере Бородиной? — переспросил Григорий.
Дрю защелкала мышкой, и на экране возникла фотография. Она повернула монитор так, чтобы Григорию было лучше видно. Красивая женщина, стоящая у перекладины балетной репетиционной, была как две капли воды похожа на женщину с фотографии.
— Согласно архивной записи это Вера Бородина.
— Здесь какая-то ошибка, — чувствуя легкое головокружение, пробормотал Григорий. — Если это не его жена, то…