Месяц абсолютной свободы, ленивого блаженства, дней, проводимых на веранде в бесконечных спорах о всякой ерунде. Запах диких цветов и полеты бабочек, совсем не похожих на изысканную заколку для волос, которую Виктор подарил ей на годовщину свадьбы. Впрочем, Нине эти живые бабочки с полупрозрачными, ярко расцвеченными крылышками нравились ничуть не меньше. Герш и Виктор в полосатых пижамах часами напролет просиживали в плетеных креслах и спорили, спорили, спорили… Герш дразнил Виктора, называя его заслуженным артистом РСФСР. Это звание, придуманное относительно недавно для особо отличившихся перед властями деятелей культуры, способствовало росту конъюнктуры.
— Дешевка, — как-то отозвался Герш о знакомом певце, который колесил по республикам страны с одной лишь целью — собрать как можно больше званий.
Но правда заключалась в том, что без звания заслуженного артиста Виктор так и остался бы невыездным и «бездачным». Следующее, самое высокое, звание народного артиста предоставляло еще больше льгот и возможностей.
— Ты прекрасно знаешь, что я не против развлекательной музыки, — с тайным желанием вызвать друга на спор, заявил Виктор.
Ему нравилось дискутировать с Гершем, хотя темы их споров часто балансировали на грани дозволенного.
— При этом я считаю, что даже самое прекрасное произведение искусства, не способное воспитать в человеке чувство патриотизма, достучаться до его сердца, бесполезно.
— Меня в дрожь бросает от такого утилитарного подхода к искусству, — возразил Герш.
— Тогда почему ты встречаешься с ней? — поинтересовалась Нина.
— С кем?
— С Зоей!
— Она нужна мне! — делая большие глаза, прошептал Герш. — Настоящая патриотка, пламенная коммунистка, репутация — выше всяких похвал.
Нина даже не улыбнулась. Это было не смешно. Впрочем, вполне возможно, что Аарон и вправду относится к Зое как к вынужденной мере защиты от кампании по борьбе с космополитами. Волна скрытого антисемитизма в газетных и журнальных публикациях все нарастала. По Гершу прошлись еще раз. Автором разгромной статьи был один особенно «драчливый» критик, которого Виктор окрестил Ротвейлером. На улицах и в общественных зданиях появились плакаты «Долой космополитов!».
— Я не шучу, когда говорю, что надо достучаться до сердец людей, — продолжал доказывать свое Виктор. — Почему цена на билеты в партер Большого — три рубля? Потому что жизнь трудна, люди устали от невзгод, а твое искусство, Нина, доставляет им радость и заставляет гордиться нашей страной. Мы строим новое общество. Почему, по-твоему, Иосиф Виссарионович предпочитает грандиозные, впечатляющие постановки? Он прекрасно понимает, что чем ярче декорации и костюмы, тем большее впечатление окажет спектакль на зрителей.
— Вот именно, — сказал Герш. — В этом и заключена главная опасность. У нас не осталось места для чего-то сложного, неоднозначного, требующего работы мысли. Мы балуем публику преувеличенно четким разграничением добра и зла, хорошего и плохого, заранее подсказываем зрителю, что ему следует думать. Но таким образом мы убиваем в нем способность самому выработать художественный вкус.
— Люди устали, — не согласился Виктор. — Они много работают и…
— Поэтому им надо заранее сказать, что они должны чувствовать в том или ином случае, — перебил его Герш.
— Не совсем, — спокойно, словно взвешивая доводы оппонента, ответил Виктор. — Я бы сказал, следует упростить материал, сделать его доступным для простого человека.
— Что доступного ты увидел в помпезных спектаклях, которые идут на сцене Большого? Сколько напускного величия! Сколько мишуры! Ничего общего с обычной жизнью простых граждан… А как ты считаешь, Нина?
— Дай подумаю. — Она помолчала, разминая пальцы ног и двигая по полу плетеный коврик, и сказала: — Мне кажется, театр без величия невозможен.
Спектакли в Большом театре и вправду отличались излишней грандиозностью и величавостью. Никаких ограничений. Безумное буйство цветов и красок. На несколько часов зрителям, устроившимся в плюшевых креслах, заменяли действительность красочным действом. Раззолоченный зрительный зал с пятью рядами желто-красных балконов. Сияние канделябров. Покрытый позолотой и росписью потолок с огромной люстрой и перезвоном хрустальных подвесок. Бывшая царская ложа. Несколько часов красивой музыки и танца способны укрепить веру человека в жизнь.
— Быть может… — вздохнул Герш.