Как-то я находился у А. С. Щербакова в кабинете. Обсуждали выводы по очередной группе аттестаций. Раздался телефонный звонок. Александр Сергеевич снял трубку и сказал:
— Слушаю вас.
Привычным движением он положил чистый лист бумаги перед собой, отодвинув к краю стола документы.
— Замысел очень интересный, — ответил он собеседнику, а затем спросил: — Кто ее будет писать?
Услышав ответ, он переспросил:
— Константин Симонов? А помощь ему потребуется?
Видимо, он не получил на этот вопрос исчерпывающего ответа и, заканчивая разговор, сказал:
— Хорошо, мы его пригласим.
Александр Сергеевич сделал запись и на несколько мгновений задумался, сосредоточенно и несколько отрешенно глядя вдаль, сощурив глаза. Я ожидал, что мы продолжим обсуждение, как это обычно бывало, если беседу прерывал телефонный разговор. Но он, помолчав, произнес как бы для себя:
— Хороший замысел, очень хороший, и ко времени, — а затем пояснил суть разговора и мне. Кстати, я заметил, что так он всегда поступал, если, конечно, информация не предназначалась только для него одного. В этом проявлялось его уважение к собеседнику.
— В «Красной звезде» решили посвятить военной Москве целую полосу и опубликовать ее в канун 25-й годовщины Октября. О нашей замечательной столице надо больше писать, больше рассказывать во весь голос. Каждый патриот будет этому рад…
Голос его звучал тепло, проникновенно и чуточку торжественно. Так люди говорят о самом дорогом, заветном. А Александр Сергеевич очень любил Москву и гордился тем, что в 1941 году столица устояла, что москвичи внесли в дело разгрома противника в Подмосковье огромный вклад.
Этот разговор в кабинете А. С. Щербакова спустя много лет после победы мне живо напомнили страницы опубликованного дневника К. М. Симонова «Разные дни войны». Писатель с присущей ему наблюдательностью подробно рассказывает о встречах с начальником ГлавПУ РККА, когда работал над очерком «Москва». Его дневниковые записи, сделанные сразу после бесед, хорошо дополняют образ Александра Сергеевича, показывают стиль его работы и раскрывают еще одну грань характера во взаимоотношениях с людьми. Таких записанных свидетельств очевидцев, к сожалению, сохранилось очень мало, и поэтому я позволю себе привести некоторые выдержки из них.
«На второй день, — пишет Симонов, — Щербаков вызвал меня к себе, спросил, что мне нужно для этой работы и если потребуется помощь, то какая. Я сказал, что помощь, наверно, потребуется… Мне нужно говорить с людьми, рассказы которых восполнят то, чего я не видел сам.
— Хорошо, людей мы найдем, а возникнет необходимость, даже вызовем с фронта, — сказал Щербаков. — Но вам надо написать не только о днях обороны Москвы, но и о предшествующем, об организации ополчения. Надо встретиться с людьми из ополченческих дивизий, чтобы они рассказали, как это было. Кроме того, — добавил Щербаков, — есть много незаметных людей разных профессий, которые участвовали в обороне Москвы — и в истребительных батальонах, и в пожарных командах, и в группах по обезвреживанию неразорвавшихся бомб. Мы постараемся найти таких людей. Перед тем как начнете писать, у вас должна быть полная картина всего происходившего.
Прощаясь, Щербаков назначил день следующей встречи, и я начал работать над полосой.
Во время второй встречи Щербаков рассказал мне ряд обстоятельств, связанных с обороной Москвы и работой Московского комитета партии.
— В прошлый раз забыл, — сказал Щербаков в конце разговора, — а сегодня вспомнил. Вам надо поехать на московские заводы, поглядеть на тех, кто там теперь работает. В дни обороны Москвы на уже эвакуированных, в сущности, предприятиях наладили производство целого списка самых необходимых для нас вещей. В том числе автоматов, минометов, мин. К станкам стало много четырнадцати-пятнадцатилетних подростков. Им делали специальные подставки к станкам, чтобы они могли дотягиваться до суппорта. Съездите, поговорите. Лучше всего в Бауманский район, он вам даст особенно много материала.