Она дала ему свой номер, когда он попросил. Точнее, на третий раз. Первую попытку проигнорировала, во втором письме уточнила детали – не ограбит ли его. В третьем, узнала, что через ООНовскую систему телекоммуникаций платят полбакса за минуту, и это сравнительно дешево. «Я могу поговорить с тобой раз в неделю в случае необходимости. Ты, конечно, будешь разочарована услышать мой голос».
Она хотела его слышать, но боялась, что он будет навязчив или, что она ничего не поймет с его акцентом или сама не сможет нормально говорить по-английски, потому что долго не практиковалась. И все-таки будь что будет. Навязчивым он быть явно не собирался, а пока болеет, не может приехать в офис, чтобы позвонить в удобное для нее время. Но когда-нибудь выздоровеет и позвонит. Если вообще не раздумает общаться с ней после того, что она напишет. А она напишет, ведь его упреки причиняют ей боль, и обойти такие слова она не в силах.
В бассейн опоздала, забыла резинку для волос и никак не могла упаковать их в шапочку, провозилась дольше, чем обычно и чем рассчитывала. Плавала вяло, но с удовольствием. Голова прошла, вероятно, не от пенталгина, а от кровоснабжения. Мэл сбилась со счета, но знала, что рекордов не установила, если вообще добрала норму. В конце заплыва впервые в жизни свело ногу от резкого, неудачного движения. Не день, а сплошная вялотекущая, мелкопакостная дурь.
Полежав в сушилке, пока не вспотела, и почти высушив волосы, она оделась и пошла на остановку, видя, как оборачиваются прохожие. Но сознание собственной привлекательности не доставляло радости. Она ощущала себя красивой с улыбкой на устах, в тот самый день, заподозрив в душе забытое чувство. Господи, надо же быть такой дурой! Принять за влюбленность виртуальную игру!
Но боль настоящая, и этого ни с чем не перепутать.
Приехав домой, она долго не садилась за письмо. На некоторое время даже заснула и, восстановив силы, включила компьютер. Написала много. Гораздо больше пунктов, чем утром. Написала, что для сохранения дружбы иногда лучше некоторые жалобы оставлять при себе, ибо каждое разочарование – трещинка в отношениях. Однажды таких трещинок наберется тысяча, и они расколют на части хрусталь дружбы. А если не высказывать некоторые разочарования – трещина расползется только по сердцу, а оно, оказывается, куда крепче дружбы. Оно вообще очень даже ничего по сравнению с хрупкостью отношений. Это как бы между прочим, не относя к ситуации, но в контексте выходило, что именно к этому сравнение и упомянуто.
«Я отказываюсь от сопливых обращений, чтобы не быть обязанной, - написала она отдельным абзацем, - ни к чему было употреблять их изначально. Теперь будет проще – по имени. Ты намного старше меня, и мы действительно слишком разные. Не стоило позволять себе так много и теперь приношу извинения за бездумное поведение. И не следовало забывать о моей однажды выбранной тактике в общении – держать дистанцию при любых отношениях. Я стала слишком свободной и сентиментальной под твоим влиянием, пора взять себя в руки».
Она перечитала письмо, и ужаснулось его холоду. Вместо «мой дорогой друг» - «приветствую». А вместо прощальных «искренне твоя» - безликое «береги себя». Даже ни разу не назвала по имени. А как теперь обратиться к нему «дорогой друг», если он сомневается в качестве ее дружбы? Или самой называться другом, если не вписывается в его представления о друзьях?
Вот и все, - отправив письмо, озаглавленное «Через полуоткрытую дверь», подумала она, - история завершается. Красиво, волнующе, масса новых впечатлений, знаний, чувств… хорошо, что было. Просто опять обидно и больно. Оказалось, даже виртуально открывать сердце и получать упреки больно. Теперь придется это окоченевшее сердце снова закрыть, а поскольку поток уже начал сметать все на пути, сразу сложно и клаустрофобно. Она почти физически ощущала удушающую силу своего сердца, с каким усилием тянутся назад створки, как становится темно и жарко, и будто пыльно, не хватает места.
Может, так даже и лучше. Теперь времени достанет на все, а то только и строчишь письма, читаешь и перечитываешь их, думаешь, что и как ответить, а на неродном языке тяжелее, как бы хорошо его ни знала. Да еще переводить песни с русского на английский, поясняя идиомы и поговорки. Однако появилось ощущение, что отточила лингвистические навыки так остро, что ими впору вскрывать консервные банки. Только представить, что она лишится интересного общения, которым ее избаловали, что языковая практика захлопнется, как ее разочарованное сердце… А ведь и она может что-то дать ему, чем-то поделиться, чему-то научить, что-то открыть, чем-то порадовать, удивить или чем-то помочь. И сколько раз он благодарил ее, с какой теплотой воспринимал каждый жест, каждое слово. Теперь все оборвется, просуществовав полтора месяца (он помнил дату начала переписки и напомнил ей, что немало удивило). А размышления о рок-музыке, которые она писала по-английски специально для него? Кому они нужны? Двенадцать листов уже написано, не удалять же…