- Ну, он каждый день пишет! – рассмеялась Алиса, и Мэл засмеялась вместе с ней. Поставила кружку на стол, села напротив. Улыбка задержалась на ее лице, не желая исчезать совсем.
- Написал о своих горестях, как и обещал пару месяцев назад. Помнишь, я говорила, что сама предложила дружеское ухо? Точнее, глаз…
- Помню. И что, все так страшно?
- Да больше неожиданно. Если бы хоть заранее написал: сегодня я расскажу тебе все! Но нет, обрушил на меня это как не то, что снег на голову, а даже не знаю, с чем сравнить. Во всяком случае, снег такого впечатления не производит, - Мэл медленно размешивала сахар, громко стуча ложкой о керамику кружки.
Хлопнула входная дверь. Кто-то зашел и опять вышел. На мгновение воцарилась тишина и неприятный сквозняк.
- Так что я вчера весь вечер была в ауте, смотрела «Маску», «Ловушку для родителей», не знала, куда себя деть. Так хотелось от этого избавиться! Одна радость, он опять куда-то укатил – в оставшиеся районы, видимо, в которые не поехал тогда, из-за болезни мамы. Вернется через неделю. Не пришлось отвечать сразу, есть куча времени, чтобы все обдумать. Еще одна сломанная жизнь, исковерканная душа и, по земным законам, несправедливо.
Алиса заерзала на стуле и потянулась за бутылкой колы. Хотелось воскликнуть: «Да что ж он тебе сказал-то?!», но она проявляла чудеса терпения.
- Началось это позавчера, когда он прокомментировал мой стишок… В общем, писала о себе, а он понял, как от лица Бога. Комментарии его не то, что богохульные, но неприятно. Больше даже из-за того, что мое творение можно так истолковать. Жалею, что не написала заголовок: «Обо мне». Я сказала, что мы в религиозном плане очень разные, но я не собираюсь никого ничему учить и что-то навязывать. Вообще старалась избегать этой темы, но, видно, не получится. Короче, написала, что никогда не избираю подтекстом религию и Бога, это слишком важно и даже в качестве образов не стала бы с этим играть. Призналась, что его слова меня из колеи выбили. У всех вечно претензии к Богу, а сами и шагу не сделали Ему навстречу. Этого я уже не писала, ислам для меня загадка. Христос наземного счастья никому не обещал, нам-то все понятно, а что Мухаммед плел – знать не желаю.
— Значит, у него претензии? – Алиса решила направить подругу в нужное русло. Говорит Мэл интересно и живо, но впереди маячил, судя по всему, целый экшн, и многословность подруги оттягивала время.
- Ну да, аж до проклятий. Я уверена, что Бога мы понимаем по-разному, и он исчерпывающе выразил свое отношение в комментарии к моему стиху, но все-таки больно. Если б я его отца оскорбила – ему бы тоже стало больно, правда ведь?
Алиса кивнула.
- Ну вот, он дико извинялся в следующем письме, дескать, кто я такой, чтобы совать нос в твои прекрасные стихи и еще дерзать что-то комментировать и оценивать. Мол, только человек создающий может оценивать творения других, а я ничего создать не могу, поэтому надо было молчать. В общем, решил, будто я обиделась на критику, а не на богохульства. Ох, как сложно все выразить на неродном языке! Мне и про стих казалось, я предельно ясно высказалась и заглавия не нужно. Ну ладно. В общем, извинялся, обещал, что в последний раз все портит своими словесами и больше никогда не заикнется. «Но знаешь, почему я стал таким психопатом? – пишет. - Я объясню».
Она тяжело вздохнула, встала, взяла пустую кружку и поставила ее в раковину.
- Хочешь, поедем проветримся? – Алиса вклинилась в образовавшуюся паузу.
- Думаешь, стоит?
- Тебе решать. Но, может, развеешься чуток. А может, и после рассказа легче станет. Свои-то боли в себе не унесешь, а чужую - вообще мрак.
- Да вот я и думаю, правильно ли это – чужие тайны разбалтывать…
- А это тайна?
- Не знаю. Но я бы о таком кому попало не сказала.
- В любом случае, мы с ним в этой жизни вряд ли пересечемся, а если и случится, я тебя не выдам.
- Спасибо, - улыбнулась Мэл, - в общем, начал с того, что у него было тяжелое детство, о чем я и так догадывалась. Он младший из 11 братьев и сестер (при этих словах Алиса присвистнула), после его рождения у мамы развился ряд недугов, в чем он и считал себя виноватым. Отец тяжело заболел и вскоре умер. Он был важной шишкой в правительстве, но ввиду тяжелейшей бюрократии это самое правительство не обеспечило его пенсией, и семья долгое время голодала. Тогда же Фарид продал за бесценок свои художества и напечатал несколько рассказов, чтобы спасись от нужды.