- Начни писать, пока есть время, - посоветовала Алиса, - а то в последний момент не соберешь мыслей.
- Дело говоришь, но мне пока не хочется опять в это погружаться. Надо немного отвлечься.
- Тут праздники, День Победы, с семьей побудь. Может, шашлык пожарите.
- Скорее всего. Надо себя к делу пристроить, чтоб об этом пока не думать, мысли не собирать до того, как писать начнешь – бесполезно, по опыту знаю. А без него стало так непривычно и пусто. Хотя он снабдил меня пищей для размышления, и по нему не скучаю, но все равно, жду письма на автомате.
Качели постепенно остановились, и Мэл первая спрыгнула. Алиса еще какое-то время сидела, покачиваясь и притормаживая кроссовками по земле.
- И все-таки одна мысль не дает мне покоя, - Мэл тяжело вздохнула и посмотрела на подругу, - но не знаю, стоит ли делиться с ним. Недавно прочла в одной книге, кто-то из наших святых сказал: если сам Господь велит тебе сделать что-то, но твое сердце не может сказать этому «аминь» – не делай, Богу не нужен поступок как таковой, Ему нужна твоя гармония с Ним. Сложно это выразить, да еще ссылаться на авторитеты… просто он напомнил эту мысль, хотя я ее и сама отметила. Сестры, братья, мама давили целый год, мама сказала, что его брак с Линдой – ее последнее желание. Я понимаю, как они относятся к семье, и что значат для него слова матери, но жизнь-то его и ему ее жить, а не маме. Стоит ли идти против сердца и губить свою, - она сделала сильное ударение на последнем слове, - жизнь ради кого-то? И если уж мама такая любящая – должна понимать, правда? Я не представляю, чтоб моя мама к чему-то меня принуждала, апеллируя к, так сказать, служебному положению. Это смахивает на шантаж. Когда против сердца идешь, всегда фигня получается. Вот не хотел жениться на Линде – не надо было. И дело не в том, что ни супружеской жизни, ни семейной, не в ее болезни, в которой она не виновата. Дело в человеке, которому уже не сможешь доверять, в любви, обернувшейся ненавистью, в подорванной вере в людей вообще. И в Бога. Разве таким было последнее желание матери? Разве хотела она своей глупостью и амбициями исковеркать сыну жизнь?
- Нет, так мощно ему все высказывать не стоит, - покачала головой Алиса, - если сумеешь помягче, а ты сумеешь – тогда можно. Ну а как насчет родительского благословения на брак?
- Так то благословение – сам нашел, полюбил, привел, благослови, мама. А это…
- Ну да, - она усмехнулась, - и папаша этой Линды чем думал? Зачем дочь выдавать замуж так погано? Сам ведь мужик, не понимает, что ли…
- Я вообще ничего не понимаю, Алис, - Мэл села на лавочку, - чем больше живу, тем меньше понимаю людей. Чем они думают? И думают ли вообще хоть иногда? Одно знаю точно: слава Богу, я не на своем опыте до этой мысли дошла и против сердца не пойду. Может, все эти разломанные жизни для того и нужны, чтобы хоть кого-то чему-то научить? Эгоистично звучит, но иных объяснений не нахожу…
Она печатала письмо в последний вечер. Получилось оно длинным и насыщенным. Мысль, мучившую ее, Мэл так и не высказала – объем зашкалил, наплыли другие мысли, и нить потерялась. Когда она перечитывала письмо и прикидывала, куда бы вклинить просившиеся строки, так и не нашла места – настолько все получилось целостным, одно предложение плавно перетекало в другое, не оставляя пробелов и брешей. А цитат и без того хватало – Оскар Уайльд, Гарриет Бичер-Стоу, Нил Пирт и Достоевский. Человек чаще прислушивается к опосредованно выраженным ссылкам на авторитеты и даже к словам: «кто-то сказал, я где-то читала…». Да и чему она могла его научить? Девочка без прошлого и будущего, младше на тринадцать лет (странно, что к ней он не относится как к племяннице), книжный червь, не видящий жизни и, после увиденного однажды, не желающий видеть дальнейшее? Его, подполковника полиции ООН, который повидал такое, о чем страшно услышать или прочитать, который знал голод и нищету, ужасающую нужду и предательство, одиночество без границ и иллюзий, без веры. Но коль уж он поделился своей болью, придется реагировать. Она могла отреагировать последовательно и вдумчиво, но едва начав письмо, потерялась в водовороте собственных мыслей, чужих цитат и мнений, и уже не смогла не заблудиться в этом лабиринте.
«Я столько хотела сказать тебе, - писала она, - но вместо этого лишь прыгаю с цветка на цветок и не могу собрать заветный нектар ни с одного из них. Я знаю, что никогда не смогу одним своим появлением вычеркнуть все плохое, что случилось с тобой. Единственное, что мне бы хотелось сделать – обнять тебя и пообещать что-то очень хорошее, например, что горя больше не будет. Все позади, все кончено. Но даже этого я сказать не в праве. Только пожелать тебе не бояться. Используй все шансы, любую возможность, пока есть время и желание быть счастливым, иначе ты никогда не простишь себе. Легче оправиться от неудачи, чем от сожалений по неслучившемуся…»