Кто же останется равнодушным, будучи оценен за главные качества?! Наверное, так и родилась эта взаимная привязанность: он оценил ее ум и честно признался в этом, не прячась за стену своих «а вот я» и не отгораживаясь щитом самодовольства. Ей это польстило. И она ответила теплом на его интерес. Все естественно и объяснимо. Но, как всегда в таких случаях, что-то остается за кадром, ускользает от понимания, прячется в подкорке и вызывает ощущение, что сколь бы ни были верны объяснения и рассуждения, они все не о том, лишь вокруг да около, но до сути не добираются, главного не договаривают.
«Сегодня и мой день рождения, - пишет он, - с момента, как я услышал твой голос, отрезвивший меня от полусна, придавший мне сил после бессонной ночи (оказывается, он не ложился спать, чтобы сделать эту видеопрезентацию). Твой голос такой милый, чистый, как у юной девушки, почти ангельский… нет, я не называю тебя ангелом (она просила его этого не делать, и он внял), я сейчас говорю о голосе. Сквозь эти жуткие помехи, так неразборчиво он долетел ко мне, будто с небес».
Мэл всегда относилась к своему голосу не то, чтобы отрицательно, но с недоверием. Со стороны он казался странным и чужим, и она не понимала, как люди, слышащие такой ее голос, а не тот, который воспринимает она, могут считать его приятным. Она может неплохо петь, но насколько хорош именно тембр этого голоса и даже к какому регистру его причислить, она определить не могла, хотя в чужих голосах разбиралась легко.
- Я так и знала, что ему голос твой понравится, - сказала мама, - у тебя хороший голос.
Ее мама на похвалу скупа и никогда не говорила, что Мэл хоть чем-то хороша. Нахваливать таланты дочери она не могла в силу своей некомпетентности во многих вещах, что никогда не мешало ей критиковать. Но Мэл не обижалась – она привыкла, что пару раз в неделю кто-то пытается ее наставить, как обучать детей английскому. Видимо, с этим сталкивается каждый специалист. О внешности мама говорила только тогда, когда нельзя было не сказать: когда Мэл стояла на пороге, собираясь уходить, и в последний момент, повернувшись к маме, спрашивала: «ну как?», всегда имея в виду «как я выгляжу?», но полностью выговаривать фразу не было необходимости. «Отлично!» – отвечала мама, и Мэл заранее знала, что ответит она именно так. Казалось, что бы она ни напялила, всегда будет отлично. Никто никогда не называл ее красавицей, а уж мама не сподобилась бы говорить такое даже миловидной сестре, считая, что эти слова портят. Мэл привыкла, что красавицей никогда не была и не станет, что деление девушек на красивых и умных в их сестрой случае более чем справедливо, и почитала за честь относиться к умным, искренне недоумевая, как можно любить за красоту. Она придавала внешности мало значения.
Но иногда (а в последнее время все чаще) красивой быть хотелось. Не в голливудско-попсовом понимании красоты, когда она усредняется, расценивается как товар и теряет себя, оставляя лишь глянцевую оболочку, прячущую пустоту. Хотелось, чтобы какие-то душевные качества раскрасили блеклую внешность, отчетливо проступили на лице и придали ему харизматичность и яркость. Не смазливость, нет. Симпатичная – это мелко, унизительно. Хорошенькая – это практически каждая девушка, особенно в Туле. А хотелось быть красивой. По-настоящему. Чтобы этот хваленый ум серую мышку оживил, чтоб научил умело носить лицо, управлять взглядом и голосом, бросил в глаза самое важное и отодвинул второстепенное. Возможно, чисто технически она могла все сделать – надо просто правильно расставить акценты и притереться к какой-то роли, почувствовать себя вправе сыграть ее и понять, что быть красивой не так уж невозможно. Даже для нее. Ведь что-то в ней есть необычное и интересное, не может не быть!
Но ей было, о чем подумать. Внешность казалась настолько неважной, что и времени жаль на мысли о ней.
А тут еще и голос… ведь можно его улучшить, что-то с ним сделать, а ей лишнее слово лень сказать.
Алиса часто приезжала по вечерам. Они проводили время на фазенде: гостья сидела на качелях, а Мэл расхаживала на безопасном расстоянии и делилась с подругой виртуальными впечатлениями. Когда оные иссякали, она просила гостью остановить качели. Алиса подчинялась, решив, что Мэл хочет покачаться вместе. Но в этот раз Мэл водрузила на ее голову наушники и сказала: