- А дети есть?
- Нет. Его жена не может родить.
- Печально, - вздохнул папа.
- А что, когда ты сказала про эти «люблю» и «целую», что еще подумаешь? - вступила мама.
Сумерки не до конца сгустились, но у костра сделалось особенно темно. Стоило чуть отойти, и со всех сторон светлело небо, пахло ночной фиалкой и душистым табаком, воздух окутывал чуть липковатой прохладой и комариным шлейфом, от которого не спасал купленный мамой аэрозоль. Папа остался тушить костер, а Мэл с мамой ушли домой. По дороге Мэл рассказала историю с женой Фарида, чего не решилась бы сделать при папе. Застарелый шок прошел, и она говорила спокойно.
- Какая подлость! – сокрушалась мама. – Просто ужасно! И зачем она так поступила? Может, влюбилась сильно? И любыми путями хотела заполучить… девки дуры! Напоминает историю какого-то сериала. Может, она и отцу не сказала, что он ей отказал, и отец пошел на поводу у дочери? Но все-таки подлость…
***
Неужели нет в этом городе места, где можно побыть одной? Не просто идти куда-то, гулять, заткнув уши музыкой, вмешиваясь в толпу, но именно побыть? Посидеть в тишине, за стенами, наедине с собой, чтобы ни малейший звук не отвлекал от мыслей.
Надоело все: солнечная комната, предсказуемые дни, папина глухота и мамины фантазии при умении не вникать в простые предложения с первого раза. Хочется молчания – вдумчивого, осознанного. Но какой там! Все только и делают, что вещают, и плевать, хорошо ли получается, слушают ли другие… главное - высказать. Даже неважно, что.
В моменты подобного уныния и раздражения место для одиночества само собой появлялось. Одна надежда: если сестра уедет отдыхать, можно пожить в ее квартире. Но были и минусы: готовка, покупки, шумные соседи. Почитать, посмотреть новые фильмы. Да мало ли интересного в жизни кроме паутины!
Переписка с бенгальцем начала таять после выхода на религиозную тему. Мэл необдуманно поделилась своими мыслями о Божьем промысле и отправила слезовыжимательную красивую притчу, случайно найденную в интернете. Если бы она хоть что-то знала об исламе, вряд ли решилась бы, предвидя непонимание. Он и не понял. Рассказал кучу страшных историй и вопрошал, где тут Божий промысел. Ей было, что ответить, и смолчать она уже не могла. Но он не понял и потом. Хоть он и формальный мусульманин, религиозные традиции и обряды так вплетены в повседневную жизнь, что невольно влияют на человека, выросшего в подобной среде. А мудрствование и формализм привели его к мыслям, что религия для человека, а не человек для религии, что Богу до нас нет дела.
Больно читать такое. Надо было следовать заранее установленному решению – избегать этой темы. Лучше говорить о музыке и традициях. У меня еще жива рана. Не хотелось писать ему. Не хотелось ложиться рано утром с чувством выполненного долга, а просыпаться днем с сильно бьющимся сердцем в ожидании ответа. Очередной наезд или примирение? Мудрый обход или попытка разобраться? Зачем эта нервотрепка? Казалось, такими недолгими в общении с ним были минуты радости, так быстро налетали стихийные бури недопонимания. Именно сейчас Мэл отчетливо осознала, насколько они чужие и никогда не смогли бы преодолеть этот барьер. Она даже не осилила его рассуждений о скупом и плоском исламе и глупых обывательских сентенций о Боге, который «где-то там». Просто предложила закрыть тему. «Мы слишком разные и никогда не сойдемся в этом, никогда не поймем друг друга».
Мэл и не пыталась понять. Эту мысль подкинула ей Алиса. А ведь и правда, не пыталась – только лоббировала свое, не в силах уяснить, что он не научен верить в это. Вера – дар Божий, и как ни крути, этот дар не воспитаешь, не вырастишь вместе с человеком и не привьешь бытовой соотнесенностью с религией. Но можно попытаться понять хотя бы, как он мыслит.
Он расслабился и быстро переключился на другое, рассказывая о бенгальском певце и поэте, прислал песни, которые не было настроения слушать. У меня еще жива рана… а человека нет, человека нет. Точнее, это чужой человек.
На его разогнавшееся письмо о мусульманском поэте, озаглавленное «Сухие разговоры» (начал с того, что диагностировал ее депрессивные настроения), она ответила несколькими неуместными строчками – не хочу надоедать тебе ностальгией и отрывать от работы и сна. Отдохни от меня, напишу через несколько дней.
И молчала. Два дня, четыре. Потом наступила годовщина их свадьбы с Линдой, и ей не хотелось вклиниваться именно в этот день, хотя наверняка он чувствовал себя не лучшим образом и нуждался в паре теплых слов. Написала сразу после. Он не отвечал. Она проверяла почту с замиранием сердца, но ответа не было. Должно быть, он так же лихорадочно лазил в свою в поисках ее письма и ничего не находил все эти дни.