Лена ехать отказалась, не любила она степь, страшно ей там.
– Нет защиты, ни леса-перелесочка, ни овражка-речки. Открыто со всех сторон, только ветер да ковыль.
Я ее понимал, сам страдал на Орловщине, да от другого, только на юге области начиналась степь, да степью ее не назовешь — простор.
А здесь куда не кинешься, всегда упрёшься.
Выехал рано, к вечеру должен быть на месте, батя сказал, что своим ходом прибудет.
Мать брать не стал, хворает она, тяжело от августовской жары.
Проехав Воронеж, душа запела, появились просторы и ширь.
Добрался уже в сумерках, батя сидел на завалинке и смолил.
Присев рядом, я тоже закурил, смотря на небо.
– Вот она, свобода казачья! – сказал батя, положив мне руку на плечо.
– Как там?
– Нормально.
– Вот оно и славно.
Батя был не разговорчивым, суровым, и его рука на плече была верхом ласки.
– Пойдем посмотрим, что там нам мать собрала! – сказал он и отправился в дом.
Я, докурив, залез в машину забрать термос от Лены и направился за батей.
На столе была картошка, сало, зелень, помидоры и огурцы.
– Погоди, мне теща вам соленья передала, – вспомнил я.
– Огурчики? – обрадовался отец.
Глава 5. Неожиданное наследство.
Глава 5.
Разошлись рано, завтра нужно было встать с петухами, чтобы успеть. Завалившись на свою кровать, я заснул мгновенно, наверное, усталость от дороги на батину перцовку. Подушка была высокой, как я люблю, и твердой, и, коснувшись головой, я попал в детство.
– Рота, подъем, – разбудил отец.
Наспех позавтракав вчерашним, ибо готовить не хотелось, отправились
править крышу. Работа шла справно, в одиннадцать к нам присоединился сосед, и к трем мы закончили.
За работу соседу нужно было проставиться, но он сказал.
– Вы упыри одни, у вас только огурцы, лучше в шесть ко мне, у меня свояк обещал приехать, погудим славно.
В шесть мы с отцом пришли с тещиными соленьями. Батя прихватил из погреба еще бабкины припасы алкоголя с советскими этикетками, мужики были в восторге и пол вечера вспоминали добрый Советский Союз.
Ближе к одиннадцати хозяйка начала чаще показываться на крыльце, обозначая, что пора сворачивать.
– Петровна, мы, наверное, пойдем? – тактично спросил батя в очередной ее выход.
– Да до двенадцати посидите, а то я этих не успокою, вы-то, размеренно, а свояки меры не ведают.
Батя сообщил, что дана отсрочка до двенадцати, и кутеж продолжился.
– Витя, – позвала меня Петровна.
– Поди, разговор есть!
Я подошел к Петровне.
– Витя, бабку твою я провожала, и она горевала, что не поцеловала тебя.
Настроение веселья как рукой сняло, и я вспомнил теплые руки бабушки, парное молоко и пахучий мед из разнотравий, который она гнала с отцом и прятала от меня.
– Но бабка сказала, что ты знаешь.
Петровна отдала мне ключ от сундука, который ей достался от матери, польской панночки.
Я взял ключ и сунул в карман отцовских галифе, которые носил.
Поблагодарив, я благополучно забыл, и с батей в первом часу мы вернулись и рухнули.
Ехать решили после обеда, хоть и ксивы, но мне ехать далеко и всякое может приключиться, батя заставил наколоть дров, чтобы сосед протапливал хату зимой, с потом всё и вышло.
Только переодеваясь в джинсы я вспомнил про ключ.
– Что это? – удивился отец.
– Петровна вчера передала, сказала, бабка мне завещала.
Батя, повертев ключ, отдал: – От сундука что ль?
Я кивнул головой.
– Так пойдем его к тебе загрузим, – предложил он.
– Такую тяжесть вести? !
– Про бабка твоя из Польши привезла, не надорвалась, – сказал сурово отец, и спорить с ним было бесполезно.
Погрузив в багажник, мы выехали, перед городом он посигналил мне и свернул.
– Книги! – Только под Ростовом я вспомнил, зачем я вообще ехал.
Выругавшись, я остановился возле кафе посмотреть, что в сундуке.
Открыв резной сундук, я удивился, под ручником оказались как раз книги, о которых шла речь.
Поблагодарив бабушку, я двинулся домой.
Лена собиралась на работу, когда я ввалился.
– Мать звонила, где ты, перезвони, она всю ночь не спала.
– А что мне не позвонила?