Парни переглянулись, видно, им было известно это НКО.
– И что нарыл?
– Пока ничего, – слукавил я.
– Врать тебе еще учиться, – сказал старший.
– Неволить не будем, мы по другим делам и твой хлеб не возьмем!
– Мы были бы благодарны, – старший подмигнул, – если бы ты оставил нас, своим скажешь, что мы разошлись работать с агентурой, а мы тебя отметим в отчетах как сотрудника надежного и преданного профессии.
Намек был понятен, я не стучу на них своим и на них, они отметят меня там как сотрудника надежного и понятливого, не подверженного влияниям.
Я кивнул, – а мне-то тоже нужно что-то писать!
– Вот и напиши, первый день разъехались работать с агентурой!
Парень я был понятливый, и мне в интеллигентной форме намекнули отвалить.
Своих я недолюбливал, меня не двигали, а задвигали, точнее, запихивали в любую дырку, лишь бы не мешал и не мозолил глаза.
Я отвечал тем же, зная, что звание придет в положенный срок – с этим у нас строго.
Выйдя из конторы, мы дошли до Ленинской и, присев в кофейне, все постепенно слились, оставив меня одного.
Допив кофе, я пошел расплачиваться и обнаружил в кармане брюк тысячу, обернувшись, я не нашел благодетеля, но вспомнил, что, уходя, младший протянул руку на прощание и тиранился об меня.
– Вот шельма, – улыбнулся я.
– Чтобы не спалиться перед своими, я отправился в гараж посмотреть наследие бабки.
– «Наследие», – посмеялся я, заводя машину.
Гараж был в ГСК «Левововражный» – на окраине города, рядом с Афанасьевским кладбищем. Отсутствие инфраструктуры компенсировалось спокойствием и тишиной.
Заехав купить шаурмы на «Третьекурском рынке» в бывшей керосинной лавке, прихватил воды для чая, который уважал и возвел в ритуал при работе.
Вода в Орле была хоть и вкусная, но слишком хлорирована, а большое наличие извести меняло вкус чая.
Глава 8. Бабкины сокровища.
В паутине. Глава 8. Бабкины сокровища.
Глава 8.
Поставив чайник, я открыл сундук, чтобы подробнее рассмотреть состав наследства. Библия на русском в современном издании меня не привлекла, поскольку была на латыни издания конца девятнадцатого века, фолиант красивый и увесистый. Бабушкины записки в папке с веревочками для бумаг я пересмотрел и ничего интересного для себя не нашел. Отметив, что часть из них начиналась как былины, а вторая больше походили на молитвы, в особую категорию я отметил бумаги на латыни.
— Бабка языки знала, — усмехнулся я, хотя почему нет, если ее мать была из Польши панночка.
В гараж заглянул сосед поздороваться.
— Вить! — крикнул он снаружи. Заходить без спросу было непринято, мало ли кто, вдруг владелец не один, не хочет афишировать гостей, особенно гостью.
Для дам это было унизительно, а для владельца — палево. Я не любил приглашать на свою территорию гостей без надобности, не хотел, чтобы они видели мой быт. Не то что стеснялся, но частенько гаражи вскрывали, и, понятное дело, возникал вопрос, кто навел, и хоть я не верил, что это могли быть свои, на всякий случай к себе не приглашал.
Processed with VSCO with m5 preset
Сосед просто поздоровался и разжился чаем, спросил о здоровье тещи и отправился к себе.
Я вернулся к сундуку, аккуратно раскладывая книги по языкам, нашел евангелие рядового **** из первого драгунского полка.
— Интересно, это что был за рядовой при Наполеоне со своей печатной Библией, — задумался я и, запомнив год и фамилию, решил посмотреть разжалованных офицеров или дворян.
Постепенно складывалась картина жизни пробабки и бабки. Первая была из Польши, дама образованная и, судя по платку с инициалами, голубых кровей, католичка и знала не только на латыни, сделал я вывод, перебирая книги явно отличающихся. Вторая была православной, бабушку я помнил и голубых кровей в ней не наблюдал.
Отдельно я положил папку с ее рукописями, не зная, куда их отнести, но то, что это была рука бабушки на записках, сомнений не было.
Дальше были разные предметы женского быта: гребни, булавки, броши и разные ленты и веревочки. Все лежало в аккуратной коробке из-под птичьего молока и интереса моего не вызвало.
А вот ряса, которая лежала на дне, меня поразила. Бабка крестила меня дома, и момент прихода батюшки я не помню, а когда он появился в рясе, я и теперь вспоминаю с испугом.