Ира снисходительно улыбнулась, ласково потрепав его по вихрам: глупенький. Первоклашки на демонстрацию не ходили, но попробовал бы он отшагать семь километров до главной площади, да ещё и с транспарантом, сделать круг, а потом обратно полпути так же – пешком. Потому что из-за праздника дороги перекрыли, и автобусы доезжали только до кольца и сразу обратно, а троллейбусы и вовсе не ходили. Так что четыре остановки пришлось идти самой, да и потом в автобус еле втиснулась. Впрочем, настроение всё равно было приподнятое, в кои-то веки.
Пока шли по празднично украшенным улицам города огромной пёстрой колонной с шарами, плакатами, флагами под звуки бравурных маршей, льющихся из динамиков, она и думать забыла про отца и вообще про всё плохое. Одноклассники смеялись и шутили. Одуряюще пахло черемухой – весна в этом году выдалась ранняя. И даже солнце светило как-то радостно и безмятежно. Все вокруг заряжались друг от друга бодрым ликованием, и в душе откуда-то взялась легкость и почти уверенность, что всё будет хорошо.
Однако стоило прийти домой, как весь этот запал моментально угас. Дома было тоскливо. Казалось, сами стены уже впитали в себя унылый дух и тягостное ожидание беды.
А ближе к вечеру к ним примчалась соседка со второго этажа, Лариса. Как всегда заполошная, она звонила, не отпуская кнопку, будто пожар. И ворвалась в тесную прихожую вихрем, запнулась о Юркины кеды и чуть трюмо не свернула, толкнув его широким бедром, так, что мамины богатства – «Дзинтарс»* и «Быть может»**, и Ирина «Прелесть»*** – попадали, как раненые бойцы.
Затем они с матерью закрылись на кухне.
Раньше Ире и в голову бы не пришло подслушивать, даже неинтересно было бы, о чём там эта Лариса так спешила сообщить, но сейчас дурное предчувствие буквально взвыло сиреной, и Ира не смогла удержаться. Отправила Юрку гулять во двор, а сама прильнула к стене, поближе к кухонной двери, даже дышать перестала, чтобы ничего не упустить.
– Мы с нашими возвращались после демонстрации. Зашли в пельменную на Карла Маркса…
И тут засвистел чайник. Так некстати! Впрочем, пока мать разливала чай, Лариса молчала.
– …а там твой сидит с какой-то девицей. Нет, ну ничего такая. Рыженькая. Молоденькая. Но знаешь, из тех, что сами на мужиков вешаются. Я эту породу прекрасно знаю. Хотя и твой, конечно, тоже хорош. Сидит такой поплывший, за руку её держит. У всех на виду, ты представляешь? И поздоровался со мной как ни в чём не бывало. Нет, смутился, конечно. Поерзал немного, но даже руку ее не выпустил. Другой бы на его месте вообще сквозь землю провалился, а твой – хоть бы что…
Мать молчала. Ира и сама онемела.
– Что будешь делать? – деловито спросила Лариса после продолжительной паузы.
– Да, теперь, конечно, придётся что-то делать, – глухо сказала мать и всхлипнула.
Ира стиснула зубы до боли в челюсти – слушать было невыносимо, как мать плачет.
– Ты погоди, не раскисай. Все ведь мужики такие. Думаешь, мой подарок? Куда там! Твой хоть не пьёт, не выступает... Да не плачь! Ты вот что – ты ему на производство напиши. В партком. Он ведь у тебя партийный.
– Ну что ты, – всхлипывая, отозвалась мама. – Это ж такой позор. Да и времена сейчас другие.
– Какие другие? Вот у нас, в конструкторском, тоже один завёл себе любовницу. Даже из семьи собрался уходить. А он – начальник отдела, между прочим. И тоже партийный. И что ты думаешь? Жена его пожаловалась: так, мол, и так, семья распадается, дети без отца остаются, и какой, дескать, своим аморальным поведением он пример подаёт другим, своим подчинённым… В общем, его на заседании парткома пропесочили как следует, пригрозили, что с должности снимут, может, даже из партии выгонят – так тот как миленький домой вернулся и налево теперь даже не смотрит.
– Нет, нет. Не хочу позориться.
– Глупости какие! Ну, можешь пока не писать сразу на службу, просто пригрози ему, что напишешь. Может, придет в себя. А если нет, то тогда уж жалуйся. Ну что ты мотаешь головой? Позорно ей! А разведёнкой с двумя детьми остаться лучше, что ли?
Ира дождаться не могла, когда эта Лариса уже уйдёт. Кто её вообще просил приходить и докладывать?