За что он так с ней? Почему? Что она такого ему сделала? Физрук ещё раз повторил, что зайдёт после ужина и ушёл, оставив её на крыльце столовой одну.
В другой раз она бы тут же сбежала, скрылась, спряталась, но сейчас точно приросла к дощатому крыльцу, впившись отчаянным взглядом в Вадима.
Проходя мимо, он лишь мельком стрельнул в нее взглядом и снова отвернулся, чересчур поспешно. Даже на миг не приостановился. Не кивнул. Вообще ни-че-го. Но Ира успела заметить в его взгляде... вину? Не искреннее сожаление или раскаяние, а вину, которую чувствуешь против воли, которую всеми силами хочешь заглушить.
Выходит, права Света – всё то, что было между ними на прошлой неделе – ненастоящее? Какая-то игра или спор? Но с кем он мог на неё поспорить? И зачем?
В столовую Ира и заходить не стала. Развернулась и бегом, не разбирая дороги, помчалась к клубу. Плевать, что Денис потом будет ругаться. Вообще на всё плевать. Никого ей не хотелось сейчас видеть. Рыдания рвались наружу, до боли раздирая грудь.
Закрывшись на щеколду в оформительской, Ира как подкошенная рухнула на деревянный стул и глухо завыла.
Сквозь собственный плач она не сразу сообразила, что в дверь постучали. Потом подёргали за ручку. Хотелось затаиться, но там наверняка слышали её рёв. Стыдно-то как!
Но делать нечего, и Ира, утерев ладонями мокрое лицо, открыла дверь.
В коридорчике стоял физрук, Алексей Фёдорович.
– Что-то случилось? – спросил он встревоженно.
Ира покачала головой и, шмыгнув носом, выдавила:
– Нет, нич-чего. П-просто поссорилась с... подругой.
Физрук посмотрел на неё с сомнением, но в душу лезть не стал.
– Вы за картами? – глухо спросила Ира.
Он кивнул.
Она присела возле нижних дверок шкафа, и тут вдруг поняла, что было не так.
Обычно ручки на дверцах перетягивала чёрная резинка от бигуди, потому что дверцы держались слабо и порой сами собой раскрывались. Особенно раньше, когда здесь хозяйничал прежний оформитель. Шкаф у него был под завязку забит всякими бумагами и папками, и всё это, чуть что, вываливалось на пол. Вот Ира и придумала удерживать дверцы таким нехитрым способом. Сейчас она правда навела в шкафу относительный порядок, но все равно по привычке цепляла на ручки резинку.
А теперь этой резинки не было! То есть её кто-то снял. Но кто? Или, может, порвалась и отлетела? Ну, кому могло понадобиться заглядывать в старый шкаф, где, по большому счету, хранится одна макулатура?
И тут вдруг прострелила мысль – карты!
Сердце ёкнуло и упало вниз. От волнения Ира бестолково засуетилась, но, поспешно открыв дверцы нижнего ящика, облегчённо выдохнула – и карты, и маршрутные листы, и погоны, всё лежало на месте.
– О! Ты – молодчина, – присвистнул Алексей Фёдорович, разглядывая аккуратные схемы.– И погоны что надо! Сейчас отдам их Павлику и Денису, чтоб ребята до отбоя успели пришить.
Ира, поднимаясь, улыбнулась.
– У тебя в сто раз лучше вышло, чем Миша рисовал.
Ира догадалась, что Мишей звали того самого оформителя, который захламил тут шкаф и уехал в город с концами.
Ира даже смутилась от такого комплимента и потупила глаза. И тут её как током ударило – на полу, рядом с ножкой стола лежала серебряная цепочка с монеткой-пфеннигом.
Физрук что-то сказал – она даже не расслышала – и вышел, затворив за собой дверь, а Ира продолжала стоять в остолбенении и смотреть на свою находку, ровным счётом ничего не понимая. Откуда здесь цепочка Вадима? Неужели он заходил к ней? Но зачем? Поговорить? Объясниться? Попросить прощения?
Ира с тихим стоном опустилась на стул – догадка, такая ясная и беспощадная в своей очевидности, пронзила её.
Вадим приходил не к ней, он приходил сюда! Он не её искал, а карты! Цепочка лежала у него в кармане джинсов и, видимо, выпала, пока он, присев на корточки, рылся в шкафу. Карты он не взял – это сразу заметили бы, он их, скорее всего, перерисовал себе, чтобы завтра… победить в этой проклятой «Зарнице».
Получается, все его знаки внимания, улыбки, слова и даже поцелуй – это всё фальшь? Сплошное притворство, чтобы она поверила ему, и он мог заходить к ней в оформительскую беспрепятственно?
Ира застонала ещё громче. Казалось, её ударили под дых. Больно было физически, нестерпимо, оглушительно, – так, что меркло в глазах, так, что скрутило всю и не отпускало, наверное, целую вечность. Не отпускало, пока не хлынули слезы.
«Какая же я дура! Ведь сразу было понятно, что он мне не пара. Вон Свете этой было понятно и другим… А я развесила уши, размечталась…», – глотая слезы, шептала Ира. – «Он даже не спорил на меня. Он меня просто использовал… грубо, лживо и подло использовал. А потом бросил, как стала не нужна…»