— Все в этом доме, говоришь? — слышится тот глубокий голос снова.
Отчего-то мне становится жутко интересно, как выглядит обладатель этого голоса, наводящего страх.
Слегка выглядываю из-за перил, так, чтобы меня не заметили. Мне открывается вид на гостиную, где все и происходит. Я замечаю четырех мужчин, помимо отца.
Один стоит в центре комнаты, прямо перед моим отцом. Этот явно главный. Тот самый Дикарь. Немного позади стоят трое головорезов устрашающего вида с пистолетами в руках. Даже смокинги не придают им человеческого вида. Они выглядят, словно машины для убийств.
Сам же Дикарь вдруг начинает расхаживать по гостиной. Я прячусь, боясь быть замеченной, но позволяю себя выглянуть чуть-чуть, чтобы наблюдать за перемещениями этого Дикаря.
Он выглядит опасно. Не так, как эти машины для убийств, а по-другому. Но не менее опасно. Он выглядит так, словно может свернуть отцу шею одним лишь взглядом темных глаз.
На вид ему лет тридцать. Его темные волосы уложены аккуратно, но не чересчур. Черная рубашка облегает рельефные мускулы рук. Он очень высокий, намного выше папы, плечи широкие, да все тело выглядит мощно и грозно.
У меня аж дыхание перехватывает. Нервно сглатываю, когда Дикарь подходит к противоположной стене гостиной, на которой висят наши семейные фотографии в рамках.
Темный взгляд Дикаря останавливается на фотографии, где мы с отцом сфотографированы в первый день моей учебы в университете. Пальцем он указывает на меня, одетую в сдержанное серое платье длиной ниже колена, готовую к первому дню учебы.
— Что насчет нее? Она в этом доме? — спрашивает Дикарь. Его слова острым лезвием режут меня изнутри.
Только не это…
Папа же не даст меня в обиду, верно?
Боже мой…
— Н-нет… Послушай… — начинает мямлить отец.
— Ты сказал, — уверенно перебивает своим басом Дикарь. — Что все в этом доме — мое. Среди всего этого хлама, единственное, что, возможно, имеет ценность и может покрыть твой долг, — это она. Дочка твоя, да?
— Да, — смиренно отвечает отец.
Неужели вот так просто?
Просто “да”?! И он не станет защищать меня?
— Расскажи о ней, — требует Дикарь, разглядывая меня на фотографии.
— Она… Лия. Ее зовут Лия. Ей двадцать. Я хорошо ее воспитал. Она спокойная девочка, послушная. Невинная…
— Невинная, значит? — хмыкает Дикарь как-то слишком довольно. — Хорошо.
Довольный тон Дикаря, обсуждение моей невинности, трое амбалов с оружием… все это ранит и пугает не так сильно, как то, как легко отец говорит обо всем этом. Рассказывает обо мне, будто продавец о куске мяса на рынке…
Боль от предательства отца не позволяет дышать. Чувствую. как наружу вырываются всхлипы, и ладонью зажимаю рот, чтобы быть тихой.
— Она наверху в своей комнате, — голос отца.
Режет без ножа.
Мои глаза наполняются горячими слезами, и я молюсь, чтобы все это оказалось дурным сном. Просто дурным сном…
— Если заберешь ее, мой долг прощен? — спрашивает отец.
Надменный смех Дикаря рассекает воздух.
— Зависит от того, насколько твоя дочурка послушная. Посмотрим, чего она стоит, и тогда решу, какую часть долга могу тебе простить.
Они обсуждают меня, будто товар, вещь, а не человека!
И тогда я понимаю: надо бежать…
Но бежать через дверь не выйдет никак. Нужно незаметно подняться к себе в комнату и попытаться вылезти через окно, спрыгнуть на козырек под ним, а затем бежать, куда глаза глядят!
Тихонечко поднимаюсь, согнувшись, чтобы меня не было видно за перилами. Практически ползу на четвереньках вверх по лестнице.
И чертов скрип раздается, будто бы в моей голове.
Но, к сожалению, нет.
Повисает секундная тишина, а затем Дикарь дает команду своим амбалам:
— Взять ее.
Так спокойно, ровно и холодно, а у меня все разрывается внутри!
Я уже не прячусь, просто бегу по лестнице, насколько могу, быстро. Сердце колотится, будто сейчас пробьет ребра. Бегу к своей комнате, но сильные руки достигают меня быстрее.
— Нет! Отпустите! — кричу, что есть сил, пока один из амбалов держит меня за талию.
Я брыкаюсь, пытаюсь извернуться, как пойманный в капкан зверек.
— Папа! Прошу, не надо!
Слезы стекают по моему лицу, обжигая кожу. Я кричу, что есть сил, забываю, как дышать, все пытаюсь вырваться, пинаюсь, царапаюсь, но руки не ослабляют хватку ни на секунду.
И в один момент жуткая слабость обрушивается на меня с такой мощью, что сил остается лишь на то, чтобы жалобно хныкать и глотать соленые слезы.
— Пожалуйста… — продолжаю умолять, но безрезультатно.
Последнее, что я вижу перед тем, как все станет черным, — глаза Дикаря. Пронзительный, блеснувший опасностью взгляд, который проникает мне прямо в душу…