Ее рука с вилкой замирает над куриным рулетом в тарелке. В этот раз моя гостья ест с аппетитом, не выпендривается.
Она поднимает на меня взгляд, и я вижу в нем уязвимость. Мой вопрос попал точно в цель. И почему это приносит мне какое-то извращенное удовольствие — видеть ее такой, уязвимой, беззащитной?
Что-то первобытное во мне порывается сразу же ее защитить.
Только вот защищать ее нужно от меня самого…
Ведь даже не желая ранить Лию, я не могу сдержаться. Мне хочется. чтобы она поняла свое место, приняла, наконец, истинное положение дел.
Она — моя.
И ей стоит уяснить это.
— Уговор был о том, что я спущусь ужинать, а не о том, что стану с вами разговаривать, — отвечает Лия тихим голосом.
Маленькая чертовка! Снова мне дерзит.
Уголки моих губ приподнимаются, несмотря на легкое раздражение от ее бессмысленного протеста.
— И все же. Позволь поинтересоваться, что в твоих мыслях.
— Вам вдруг стало интересно, что я думаю? — усмехается и откладывает вилку. — А когда вы похитили меня и лишили моей прежней жизни, вас, почему-то, не волновало, что я думаю об этом.
Она откидывается на спинку стула, складывает руки на груди и недовольно поджимает губки. Они у нее такие влажные, напитанные, пухлые, что даже сидя на другом конце стола напротив нее, я хочу впиться в них и ощутить вкус.
Интересно, какие они у нее? Сладкие? Или такие же терпкие, как ее характер?
Лия так и сидит недовольная, оставив еду, а я продолжаю ужинать и исподлобья позволяю себе рассматривать ее. Я велел принести ей одежду, и вижу, что она остановила выбор на лосинах и толстовке.
Я позволил себе небольшую шалость. Я приказал не давать ей нижнего белья. Мне приятно знать, что у нее под одеждой на ней ничего нет. Даже толстовка не скрывает соблазнительные изгибы этой девчонки.
А когда она крепче сжимает руки, скрещенные на груди, очертания ее округлостей выделяются еще сильнее.
Мгновенно представляю, как обхватываю ладонями ее налившиеся возбуждением половинки, а пальцами перебираю твердые горошины сосочков. Как обвожу их языком, оставляю влажные поцелуи в аппетитной ложбинке
Мой член в штанах реагирует мгновенно, дернувшись.
Недотрах дает о себе знать.
С тех пор, как я увидел Лию и привел ее в дом, я ни с кем не спал. В моей власти сотни доступных женщин, которые с радостью набросились бы на мой член, если бы я позволил.
Но Лия не выходит у меня из головы. Меня тянет к ней, так сильно, что я держусь в стороне, потому что боюсь, что приближусь слишком и… сорвусь.
Марта Анатольевна по моему указу приносит телефон для Лии. Пальчики девушки дрожат, когда она набирает номер отца.
— На громкую связь, — велю я.
Лия обращает на меня испепеляющий взгляд, но быстро гасит его, когда я отвечаю ей своим — требовательным. Кажется, эта дикая кошечка начинает поддаваться дрессировке. Она понимает, что я могу в любой момент отобрать у нее телефон — единственную возможность связаться с отцом.
Не знаю, что на меня нашло, и почему я вообще решил пойти ей на уступки. Видимо, решил, что если позволю ей почувствовать себя немного лучше в моем доме, то она расслабится. И, возможно, быстрее откроется.
— Пап? — говорит Лия взволнованно, прижимая телефон к уху. Ее больше красивые глаза распахнуты, а в уголках собираются слезы.
На той стороне тишина.
В груди у меня неприятно тянет от того, что плачет она из-за моих действий в том числе. Да, виноват ее папаша, который вляпался в дерьмо и не смог отдать долг ничем, кроме собственной дочери.
Но черт возьми, чувствую себя паршиво.
Лия с опаской поднимает на меня полный слез взгляд и говорит в трубку, так и не получив от отца ответ:
— За что, папа? — плачет. — За что ты меня… — всхлип.
— У меня не было выбора, — отвечает наконец ее ублюдок-отец.
— Что значит не было выбора?!
Теперь Лия злится. Ее красивое лицо исказилось обидой и болью.
— Как ты мог, пап… Забери меня, прошу…
— Не могу. Прости.
— Сделай что-нибудь! — кричит Лия, сжимая телефон крепко, так что ее тонкие пальчики побелели от напряжения.
— Я не могу это исправить…
Я наблюдаю за их разговором с тяжестью в сердце. Я знаю, каково это — когда твой родитель плевать на тебя хотел.
В этот момент я буквально вижу, как на лице Лии отражаются по очереди: понимание, осознание и болезненное принятие того факта, что она не может больше рассчитывать на самого близкого человека, и теперь ей остается рассчитывать лишь на себя.
Я знаю, каково и это…
Слеза скатывается по ее бледной щеке, а грудь приподнимается и опускается от тихих всхлипов.
— Прошу, пап… — она делает глубокий вдох, а затем начинает лепетать: — Меня привезли в какой-то большой дом в лесу, здесь кругом сплошной лес, позвони в полицию, пожалуйста, пап, позвони…
— Хватит! — резко прерываю я и вскакиваю со стула.
Мгновенно выхватываю телефон у нее из рук. В следующую секунду я швыряю его в ближайшую стену. Лия вжимает голову в плечи и прикусывает губу от оглушительного треска разбитого телефона.
— Какого черта, Лия?! Я, блядь, смягчился и разрешил позвонить отцу, а что ты мне в ответ?! — рычу ей в лицо.
Мне башню рвет от ее наглости. От ее, сука, неблагодарности!
— Какого черта ты такая, а?! Не ценишь мое хорошее отношение, избалованная малолетка! Я пытался обращаться с тобой как с гостьей. Но раз ты не оценила, то будешь у меня настоящей пленницей, — цежу, глядя в ее бесстыжие глаза.
На секунду меня передергивает от всей этой ситуации. От моей злости и грубости, от слез Лии, от того, что я ору на нее в бешенстве вместо того, чтобы схватить, прижать к себе и целовать.
Все, блядь, не так, как должно быть!
— Пошла! — Я грубо хватаю ее за руку, чтобы встала со стула.
Тяну за собой, направляясь из столовой в коридор.
Чувствую, что Лия едва поспевает за мной, но не сбавляю скорость.
— Нет-нет, прошу… — жалобно лепечет она что-то, но я уже не слушаю.
Она сказала достаточно, чтобы я понял: эту девицу херово воспитали. Ее отец меня и тут обманул. Ублюдок.
Мы спускаемся в подвал. Здесь темно и прохладно. Я завожу ее в одну из комнат: пустая, сырая, без единого окна. Полная противоположность ее комнаты наверху. Научится ценить, что имеет.
Подталкиваю ее глубже в комнату. Лия вся дрожит, обхватывает себя руками, пытается отойти от меня подальше вглубь комнаты, в истерике что-то мямлит, сбиваясь на всхлипы и плач, и просит меня не трогать ее и все такое.
Думает, что я ее насиловать собрался?
Какого она, блядь, мнения обо мне?..
Я чувствую, как от всего происходящего в моей груди горит пожар, кулаки крепко стиснуты, что побелели костяшки. Я стою в дверях у входа в темную комнату и, всем усилием воли подавляя в себе желание обнять и успокоить Лию, я говорю:
— Я хотел по-хорошему. Хотел, чтобы тебе здесь было хорошо. Но ты не только неблагодарная, а еще и глупая, оказывается. Твой отец не придет и не позвонит ни в какую полицию. Он отказался от тебя в тот момент, когда отдал мне. Я теперь единственный человек, кто желает тебе добра. Но ты это не оценила. И мне правда жаль.
Заставляю себя развернуться и захлопнуть за собой тяжелую дверь, оставляя Лию одну в холодной и темной комнате, откуда она теперь не выйдет.