– Мадина Тимуровна – ваша учительница по русскому языку, а это мой брат, Рахим Тимурович, – ответила чеченка. В ее голосе сквозило раздражение, вызванное вызывающим видом Ксюши, но она изо всех сил старалась держать себя в руках, не желая начинать учебный год со скандала. Школьная форма явно трещала по швам на пышных формах блондинки.
– Очень приятно, а меня зовут Ксюша, а это мои подруги Аня и Жанна, – приторно-сладко пропела девушка, уже плетя в голове коварные планы, как затащить Рахима в свою постель. Подруги Ксюши, словно клоны, щеголяли таким же выбеленным цветом волос, но, в отличие от своей предводительницы, не отличались даже зачатками интеллекта.
Рахим скользнул оценивающим взглядом по девушкам, и, казалось, предводительница этой стайки пришлась ему по душе. В уголках его губ заиграла хитрая улыбка, и он направился к ней. Мадина закатила глаза, устав от бесконечных похождений брата. Ей давно хотелось, чтобы Рахим остепенился и нашел себе достойную спутницу жизни.
– Очарован знакомством с такой красавицей. В ваших глазах можно утонуть, боюсь, я не выдержу и секунды, – с обворожительной улыбкой промурлыкал Рахим. Девушка, казалось, уже готова была растаять от его грубоватого голоса с акцентом.
– А мне приятно познакомиться с таким красивым мужчиной, – прошептала Ксюша, проводя длинным, хищным ногтем от ворота его рубашки почти до самого ремня. Но Мадина вовремя пресекла эту вольность.
– Рахим, хватит совращать моих учениц. Они должны думать об учебе, а не о твоих чарах. Ты меня понял?
– Слушаюсь и повинуюсь, Мадиночка, – усмехнулся искуситель, а девушка, незаметно для его сестры, что-то шепнула ему на ухо.
Прозвенел звонок, выплеснув всех на улицу.
Собравшись у начала линейки, ученики построились в две ровные шеренги, заняв отведенное им место.
Праздник начался с дежурных поздравлений от администрации школы и района. Все старательно делали вид, будто им небезразлична судьба учеников.
* * *
Выступление тянулось около часа, и словно после утомительного спектакля, всех распустили по классам. Там, словно заведенные механизмы, учителя в который раз принимались бубнить о правилах безопасности.
– Рассаживайтесь, – голос чеченки прозвучал, как команда. – Начну наш классный час со знакомства. Надо же знать, кого учить буду. – Она обвела взглядом класс и продолжила: – Называю фамилию – встаете. Адаев!
Названную фамилию встретил гордый, невозмутимый Мухаммад, осетин до мозга костей. Молча поднялся, дождался кивка учительницы и так же безмолвно опустился на место. По классу пронесся шепот. Даже для земляков Мухаммада его молчаливость казалась странной. Адаев ходил, словно тень, и лишь у доски из его уст вырывались сухие фразы, строго по теме заданного урока.
– Аденова!
– Это я! – отозвалась девушка с мягкой азиатской улыбкой. Сабина, новенькая, переехавшая недавно из Шымкента, что в Казахстане. Учительница окинула ее взглядом и жестом разрешила сесть.
– Куданов! – голос преподавательницы выдернул из задумчивости весь класс.
Из-за парты поднялся юноша, тот самый, что уже успел попытаться очаровать новую учительницу.
– Так, значит, ты Амирхан, – с едва заметной иронией произнесла она. – И откуда же ты родом, Куданов? – Ей вдруг стало любопытно, где же у горцев так принято – оказывать знаки внимания учительницам.
— Так, Адыгея… Мадина Тимуровна, город Майкоп собственной персоной, — съязвил юноша, кривя губы в насмешливой ухмылке. Учительница лишь устало закатила глаза.
— И кто же тебя так воспитал? Не имею ничего против адыгейцев, но воспитание у тебя, Амирхан, отвратительное. — В словах чеченки сквозила неприкрытая колкость, задевшая самолюбие юноши. Он-то, наивный, полагал, что раз они оба с Кавказа, то между ними может возникнуть некое подобие взаимопонимания.
— А я вот имею против чеченцев! Высокомерные хамы, и девицы туда же! Честно, удивлен, что чеченка может быть… даже слов не подберу, какой! — Ярость Куданова бурлила, словно лава в жерле вулкана. Задетый за живое упоминанием его национальности, он решил дать отпор надменной учительнице.
Класс замер, оглушенный дерзостью слов. Хорошо, что Рахим не слышал этого выпада. Иначе Амирхан уже корчился бы на полу, лишенный дара речи. Никто не смел оскорблять его сестру, которая была для него всем – и светом, и воздухом, и самой жизнью.
— Как ты смеешь произносить такое! Мы все – братья и сестры, а ты оскорбляешь мой народ! Я поговорю с твоим отцом, Амирхан. Уверена, ему будет совсем не до шуток, когда он узнает, как посмел вести себя его сын!