Глава 5.3
Дом встречает пустотой. Отца нет, и это оказывается очень кстати. Феликс всегда ненавидел возвращаться сюда, пока старший находился на территории их давно одинокого и практически заброшенного дома. Еще с того момента, как мать ушла…
Отец с самого детства говорил, что женщина, решившая бросить собственного ребенка и мужа ради чудовища, живущего в лесу, прекращает существовать не только как дева, пришедшая в этот мир для рождения потомства, но и как человек. Она бросила их из-за своей внезапной любви в лице одного из тех существ, что всеми возможными способами затягивает в лес и больше не возвращает. Именно так когда-то погиб его дед, а теперь еще и мать, решившая променять единственного сына на нечисть, которую сейчас всеми силами стараются истребить.
Наверное, именно в то время его отец и сошел с ума, следя за каждым его шагом, контролируя любые траты и проверяя каждую, что он выбирал себе на время. Из какой она семьи? Сбегал ли кто-то из ее потомков к чудовищам или становился на их сторону… Его опека порой доходила до крайностей, когда он сопровождал его на каждое задание, следуя по пятам и представляясь старшим сослуживцем, чтобы проследить, не сбежит ли его сын, как и жена.
Но что он сделает сейчас? Как поступит, когда увидит уродливый заживший шрам, что похож на простое ранение в схватке со зверем месячной давности? Скорее похвалит и обрадуется, что не сбежал и довел дело до конца. Скажет:
– Так и должен поступать каждый из семьи Крофтонов!
Только эта адская боль, что раздирает изнутри грудную клетку и мозг на части, заставляя его чуть ли не вытекать через уши, мешает ему сосредоточиться и дойти даже до кровати, не то что думать о будущем.
Ноги подкашиваются, опрокидывая тяжелое тело на холодный пол, а глаза закрываются от жуткой усталости, которая навалилась с такой силой, что стоило ему переступить порог родного дома, действуя на голых инстинктах, как он тут же отключился.
Сон беспокойный. Пугающий до дрожи в коленях и остановки дыхания. Знакомая нора, в которой мужчина провел от силы четверть часа, наблюдая за плавными движениями рук незнакомки, непоколебимо заживляющей его раны. Ему бы улыбнуться в ответ на ее испуганный взгляд, сказать что-то утешающее, чтобы расслабить напряженные хрупкие плечи. Но получается лишь болезненно простонать, когда чужие пальцы впиваются в кожу внезапно отросшими когтями.
Светлых глаз больше не существует. Есть лишь кровавая радужка, что вместе с темными слезами стекает по щекам, окрашивая мраморную кожу в порочный алый, оставляя в глазницах пустующие дыры. А черные, словно острие мелкого клинка когти вспарывают зажившую рану. Проникают так глубоко, что их очертания чувствуются на спине радом с позвоночником. Еще немного, и она проткнет его насквозь, а устрашающая улыбка, что растягивается от уха до уха, являя на всеобщее обозрение жуткие клыки, говорит лишь о том, что это непременно произойдет.
Она убьет его. Сделает все быстро, выжидая момент полной покорности и бесстрашия. Будет смотреть, как он склоняет голову, желая поскорее закончить эту пытку. А он не сдастся. Не в его принципах поступать так со своей гордостью, топчась по ней погрязшими в тине ботинками.
Все кажется настоящим. И кровь, и чужой облик, и боль. Да, особенно боль. Она мешает думать и двигаться, сковывает все тело, притупляя ощущение реальности. Но Феликс знает, что реальность куда страшнее неизбежного кошмара и этот страх, что зарождается где-то глубоко внутри, выглядит куда более ужасающе, чем превращающаяся в нечто на его глазах девушка.
Открыв глаза, мужчина не смог даже пошевелиться. Все тело сковало судорогой, мешая двигать хотя бы пальцами на руках, не то что встать. Но сделать это приходится, ведь за окном темнеет, а в горле развернулась самая настоящая пустыня, что, кажется, скоро из него выскочит не только ускоренно бьющееся сердце, но и оставшиеся легкие, царапая трахею до крови.
Следов отца нет, и Феликс надеется, не будет еще долго. Не нужно ему все это видеть. Придется слишком долго объяснять свое паршивое состояние, становящееся с каждым часом только хуже.
На полу возле ног свалено пару вещей, которые он, видимо, утащил в беспамятстве за собой с крючка при входе. Виднеются размазанные следы от грязной обуви, которую он так и не снял. Но его не интересуют ни вещи, ни грязь. Взгляд цепляется за стоящий на столе графин, полный живительной влаги.