Мне бы хотелось знать, что же такого он наконец сделал, что его сюда отправили. Но кое-что я знаю слишком хорошо, до тошноты.
Я снова смотрю на него, украдкой. Ему обрили голову, одели в уродливый синий комбинезон, но он все равно выделяется на фоне других парней в шеренге. Это его поза — чуть ссутулившись, но не от слабости, а от готовности к удару. Это взгляд исподлобья, прищуренные глаза. Это татуировки, которые все еще видны на его обритых висках, спускаются по мускулистым предплечьям к запястьям и даже на тыльную сторону ладоней. Это его манера — «мне плевать, и мне наплевать, кто об этом знает» — все еще при нем, впиталась в кожу, как эти чернила, несмотря на синяки и ссадины на лице.
Ник Кертис смотрит прямо на меня и ухмыляется — медленно, так, будто у нас с ним есть какой-то большой, пикантный, общий секрет.
Как будто он вот-вот бросится вперед, схватит меня и утащит с этой тропинки в чащу леса, где нас никто не увидит. А потом…
Его обжигающий взгляд, чистая, неподдельная ненависть в нем — это уже слишком. Я опускаю глаза, чувствуя, как по щекам разливается жар унижения. Я сильная. По крайней мере, раньше я так думала. Но сейчас во мне нет ничего, кроме леденящего страха и детского желания заплакать.
Уэстон представляет нас с Марси группе «молодых дегенератов», как он их называет, которые ждут среди лестниц и ящиков с инструментами. Он представляет нас так, будто мы — приз, добыча, которую выставляют на показ.
Как будто я — добыча.
— Ваша задача, — важно сообщает нам Уэстон, — помогать рабочей группе во всем, что им потребуется.
Кто-то в задних рядах хихикает, приглушенно, похабно.
— Тихо! — рявкает Уэстон, и шеренга «дегенератов» слегка вздрагивает, замирает.
— Рабочая группа, — продолжает он, — будет выполнять здесь различные задания, которые будут распределены в ближайшее время. — Он делает паузу, наслаждаясь своим красноречием. — Уборка в некоторых домах, прочистка водостоков, покраска внутри и снаружи, и… — я, блядь, не могу поверить своим ушам, когда слышу последнее, — …развешивание рождественских гирлянд.
Рождественских гирлянд! Он, черт возьми, издевается надо мной? Я бы не чувствовала себя менее празднично, если бы Уэстон разгуливал здесь в одном лишь колпаке Санта-Клауса. Особенно если бы Уэстон разгуливал здесь в одном колпаке Санта-Клауса.
У меня слегка скручивает живот от абсурдности и ужаса всего этого.
Я понятия не имею, зачем Марси ввязали в это дерьмо. Что касается меня — школа Йока закрылась на зимние каникулы как раз в тот день, когда меня привезли, так что Уэстону и ему подобным нужно чем-то занять мой «бунтарский ум», чтобы он не обратился к «бунтарским мыслям». Но Марси?
Она — золотая девочка, образец для подражания, папина маленькая принцесса. Почему ее бросили на произвол судьбы вместе с нами, одичавшими, опасными подростками?
Причину я узнаю позже. И она окажется еще более отвратительной, чем я могла предположить.
Но сейчас все мои мысли заняты лишь одним: не попадаться на глаза Нику Кертису.
Он оказывается одним из четырех заключенных, которым поручили украсить наружными гирляндами это скопление домов — взбираться по лестницам, обматывать гирляндами деревья, крыши, фонарные столбы, чтобы превратить эту веселую маленькую тюрьму в подобие праздничной зимней сказки.
Меня назначают его «помощником».
Раньше я бы взорвалась от ярости из-за такого — моя «хрупкая девичья сущность» обречена держать лестницу, пока мальчики выполняют «тяжелую мужскую работу». Но сейчас меня это более чем устраивает. Я буду стараться не высовываться, буду соблюдать их идиотские правила. И в любом случае, я ни за что не полезу на эту хлипкую лестницу, если где-то рядом будет находиться Ник Кертис.
Я не понимаю, как это происходит, но внезапно он оказывается прямо рядом со мной. Так близко, что я чувствую исходящее от него тепло и запах — дешевое мыло, холодный пот и что-то еще, металлическое и дикое. В одной руке он держит коробку с разноцветными лампочками, в зубах у него зажата отвертка.
Мне не нравится вид этой отвертки. Длинное, острое жало.
Он с силой тычет в меня коробкой с лампочками, заставляя меня сделать шаг назад. Я отступаю.
Он ухмыляется, не вынимая отвертку изо рта. Потом медленно, с явным наслаждением, вынимает ее. Вертит в татуированных пальцах, заставляя свет скользить по металлу.
— Готова, Кара? — говорит он громко, нарочито ласково, чтобы Уэстон, который суетится неподалеку, обязательно услышал. — Можешь передавать мне гирлянды, когда я буду наверху?