Его наручный коммуникатор издает резкий, электронный звук входящего вызова. Он хмурится, спрыгивает со сцены по маленькой лестнице и направляется к центральному проходу в зрительном зале, что-то бормоча в передатчик. Думаю, он разговаривает с полковником, судя по внезапно подобострастному тону.
Это значит, что он стоит к нам спиной. И его внимание полностью поглощено разговором.
Я действую мгновенно, не раздумывая.
Я бросаюсь вперед и хватаю МакКейнн за плечи, резко разворачивая ее к себе. Прижимаю ее к холодной, бетонной стене за кулисами. Кладу одну руку ей на горло — не сдавливая, но так, чтобы она почувствовала давление, угрозу. Точно так же, как я поступил с Фентоном… но с ней это в тысячу раз приятнее.
Другой рукой я зажимаю ей рот, прижимая ее голову к стене, лишая возможности крикнуть. Пальцы впиваются в ее кожу.
Я держу ее так, не говоря ни слова. Просто смотрю глубоко в ее глаза, в эти зеленовато-карие глаза, полные сейчас чистого, животного ужаса. Я вкладываю в этот взгляд все — всю свою ненависть, все обещания мести, всю уверенность в том, что я ее уничтожу. У нее темные глаза, почти как у меня, но с зелеными крапинками. Сейчас я этого почти не замечаю. Я просто наслаждаюсь картиной. Наслаждаюсь тем, как она напугана, как паникует, как полностью принадлежит мне в этот момент.
Идеально.
И что это? Проблеск? Искра неповиновения в этом море страха? Она думает о том, чтобы дать отпор? Укусить мою ладонь? Ткнуть меня чем-нибудь?
Ни за что.
— Мне нужно с тобой поговорить, — шепчу я. Мои губы в сантиметре от ее уха. Я чувствую, как шевелятся ее губы под моей ладонью, когда она пытается что-то сказать, протестовать.
Ничего не выходит. И меня это вполне устраивает.
— Тссс! — резкий, предупреждающий шепот доносится от Джеза.
Я отпускаю МакКейнн так же быстро, как и схватил, и через пару секунд уже нахожусь на противоположном конце сцены, делая вид, что проверяю крепление гирлянды. Уэстон неуклюже поднимается обратно на сцену, заканчивая разговор.
Когда я бросаю взгляд на МакКейнн, она присела на корточки, возится со шнурками своих кроссовок, притворяясь, что развязала их, чтобы выиграть несколько драгоценных секунд, чтобы скрыть дрожь в руках и выровнять дыхание.
Мой мозг работает со скоростью пулеметной очереди. Она бы так не поступила, будь она просто подругой Марси на какой-нибудь дурацкой ночевке. Она бы завопила, закричала, указала на меня пальцем, и Уэстон уже орал бы о том, как большой плохой заключенный напал на его драгоценную гостью.
Но она этого не сделала.
А это значит, что мои первые догадки были верны. Она такая же пленница, как и я. У нее свои причины молчать.
И это делает мою работу по ее уничтожению чертовски, восхитительно легкой.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Ник
— Так что у тебя с этой панкушкой?
Джез снова крутится вокруг меня, как назойливая, жужжащая муха, от которой нет спасения. Первый рабочий день подходит к концу, и все двенадцать человек из команды стоят в общей душевой. Остальные обитатели нашего крыла Йока уже отбывают свой вечерний отдых, но нас, «рабочую деталь», сочли слишком грязными, слишком пропахшими потом и уличной пылью, чтобы допустить к основному потоку. Поэтому нас загнали сюда — отмыть, переодеть, стереть с кожи следы относительной свободы. Один из семнадцатилетних «префектов» — так их величают солдаты, я же называю их придурками с поблажками — хмуро наблюдает за нами из дальнего угла, его глаза блуждают по голым телам с выражением скучающей власти.
Я расстегиваю пуговицы на синем комбинезоне и позволяю грубой ткани соскользнуть с плеч, упасть на влажный кафельный пол. Затем стягиваю с себя нижнее белье — здесь это не боксеры, а дешевые, серые трусы, сидящие как мешок, — и сбрасываю их в ту же кучу. Я направляюсь к свободной кабинке, чувствуя на спине взгляд Джеза.
— Кертис! — шипит он, следуя за мной. Вода уже хлещет вокруг, заглушая его голос для остальных. — Что у тебя с этой панковской цыпочкой?
— С какой панковской цыпочкой? — бросаю я через плечо, включая ледяную воду. Она бьет по коже, заставляя вздрогнуть, смывая грязь, но не гнев.
Не знаю, зачем я его дразню. Отчасти — чтобы подразнить, увидеть, как он заведется. Но есть в этом и что-то другое, смутное и неосознанное, что я пока не готов обдумать.
Я не хочу о ней говорить. Не могу пока что избить ее до полусмерти, как она того заслуживает — мне светит дополнительный срок, хотя и ясно, что Уэстон ее терпеть не может, и ему, вероятно, все равно. Но это не в моих правилах. Я не мой отец. Я уничтожу ее, но не его методами. Медленнее. Точно.