Эта стерва, эта Королева Стерв, была частью моей жалкой жизни с тех пор, как мы были детьми. Я ненавидела ее примерно столько же, сколько и она меня, и каждый раз, когда я ее видела, мне хотелось стереть с ее лица эту самодовольную ухмылку. А видела я ее за эти годы предостаточно.
Поскольку Уэстон и мой отец — «лучшие друзья», наши семьи постоянно сталкивались: бесконечные барбекю, походы, зимние прогулки. На этих мероприятиях Марси всегда шествовала впереди в своей идеально подобранной, дорогой экипировке, а я плелась сзади в рваных джинсах и старых кедах, тихо желая, чтобы ее поглотила земля.
Мне удавалось избегать ее вне этих семейных обязательств, пока нам не исполнилось по одиннадцать — она училась в какой-то частной началке для избранных, а я — в обычной районной. Потом ее отец, должно быть, прислушался к совету моего дорогого папочки «не тратить деньги на образование для девочек», и когда я перешла в местную среднюю школу (такую же отстойную), Марси оказалась там же.
В итоге мы оказались в одном классе. И, по злой иронии судьбы или по прихоти садистки-учительницы, — за одной партой.
Та рассадила нас так, думаю, просто из желания поиздеваться, потому что любой слепой увидел бы, что у нас с Марси нет и не может быть ничего общего. Я — в своей потрепанной, немереной форме из секонд-хенда, она — в сверкающей, новой, с иголочки. От нее даже пахло по-другому — запахом новизны, дорогой кожи ее ранца, ароматом денег и уверенности.
Когда я скользнула на место рядом с ней в первый день, Марси оглядела меня с ног до головы — медленно, презрительно — будто рассматривала что-то неприятное на подошве своего ботинка.
Она сморщила нос.
— Фу, от тебя воняет, — прошептала она так, чтобы слышали соседи. — Ты что, цыганка какая-то?
К концу первого дня весь класс скандировал «Джипо», и это прозвище прилипло ко мне намертво. Вонючая Кара МакКейнн. Цыганка. Бродяжка.
Все отчаянно пытались вписаться, отчаянно боялись стать изгоями, и я стала для них идеальной мишенью, их коллективной жертвой.
Не знаю, знали ли они на самом деле про мою бабушку. Она была наполовину из народа странников, и во мне течет их кровь. Вряд ли — я даже не уверена, рассказывала ли мама об этом моему отцу. Возможно, нет.
Скорее всего, не знали. То, что меня назвали цыганкой, было просто чудовищным, болезненным совпадением.
Я дралась с каждым, кто это произносил. Потом сдалась. Школа превратилась в место, куда я приходила, опустив голову, и где я училась, не произнося ни слова.
Первые несколько месяцев у меня были хорошие оценки. Потом они поползли вниз. Мне стало все равно.
Дело было не только в прозвищах. Я и правда была неряшливой, моя форма никогда не сидела как надо. Марси, как ни крути, была права — я не вписывалась. Но мама была не виновата, что у меня никогда не было формы нужного размера, а та, что была, редко бывала чистой. Жизнь с моим отцом могла вогнать в глубокую депрессию кого угодно. Он был скуп до мозга костей и никогда не давал маме достаточно денег на хозяйство. Ну, а ее пристрастие к бутылке тоже не помогало.
Мой дорогой папочка со своим вечным «а что скажут соседи?» и мама со своим… ничем. Я часто представляла, что он мне не отец. Просто не могла понять, как такая женщина, как мама, могла связать с ним жизнь. К сожалению, сомневаться не приходилось. У меня его глаза. Карие, с этими противными зелеными крапинками. Я их ненавижу.
На мгновение, когда Марси с торжествующей ухмылкой поворачивается ко мне, я ловлю себя на мысли: а где сейчас мама? Но она ушла за полгода до моего побега. И с тех пор я о ней ничего не слышала.
Я виню в этом и Марси. Не во всем, но во многом. Если бы не эта вечная, гложущая злость, если бы я не вымещал на маме всю свою ярость из-за травли, может, она бы не ушла. Может, она бы нашла в себе силы остаться.
— Поговори со мной, МакКейнн, — повторяет она, и в ее голосе появляется стальное терпение хищника.
Она распахивает дверцу своего розового шкафа. Раздается легкий звон стекла, и вот она уже стоит у моей раскладушки, держа в руках бутылку виски «Джек Дэниэлс» и две стопки.
— Расскажи мне, — говорит она, и ее голос звучит почти как дружеский. — Или же…
###
Я не знаю, почему Марси Уэстон вдруг решила поделиться со мной своим «Джеком», и мне, в общем-то, все равно. Я не пил с тех пор, как сбежал, — тогда я стащил бутылку лучшего скотча из коллекции моего дорогого папочки, чтобы отпраздновать начало свободы.
Он приберегал ее для какого-то особого случая, это было какое-то лимитированное издание с острова Айла, и я пил за его нездоровье с каждым глотком.