— Я тебя не услышал, — выдыхаю я, и слова обжигают губы.
— Да, — он всхлипывает, и этот звук, этот детский плач, заставляет мои губы растянуться в ухмылке. Узкой, холодной, без единой искры тепла. Мне говорили, что с этой ухмылкой я выгляжу как законченный психопат. Мне плевать. Пусть видят. Пусть боятся.
Я буду править этим проклятым местом, даже если это станет последним, что я сделаю.
Возможно, так оно и будет.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Кара
Джип грохочет по разбитой дороге, его металлическое брюхо дребезжит и скрежещет, подбрасывая мое тело на жестком полу как тряпичную куклу, лишенную воли. Напротив, на скамейке, неподвижно, как изваяние, сидит солдат — его лицо скрыто в тени каски, но я чувствую на себе тяжесть его бесстрастного, лишенного всякой мысли взгляда. Пистолет на его коленях — не просто оружие, это продолжение этого взгляда, черное, холодное, бездушное отверстие ствола, направленное прямо в центр моего существа, обещающее мгновенное, неоспоримое решение. Вместо того чтобы смотреть в эту тьму, я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на дыхании — пытаюсь вдохнуть и выдохнуть размеренно, загнать в ритм бешеный стук сердца, который отдается в висках ударами молота, пытаюсь контролировать дрожь, сжимающую внутренности в ледяной комок. Пытаюсь контролировать себя. Потому что мне чертовски, до тошноты, до полного оцепенения, страшно.
Я знаю, куда они меня везут. Знаю так же точно, как знаю узор трещин на потолке своей старой комнаты.
Легко было строить из себя крутую, язвить и бросать дерзкие фразы, сидя у нелегального, дымного костра в компании таких же беглецов, обмениваться байками и с показным безразличием рассуждать, что Патруль не способен придумать для меня ничего хуже того, что уже проделал со мной мой дорогой отец. Это был ритуал, бравада, необходимая ложь, которая согревала лучше огня. Но в тишине, в одиночестве рваного спального мешка, насквозь пропахшего страхом и сыростью, все менялось. Фантомные тени сгущались, шепча на ухо не обнадеживающие сплетни, а холодную правду. Уже несколько недель я просыпалась в холодном поту от кошмаров, живописующих именно этот момент — плен, беспомощность, конец пути. И теперь, когда кошмар стал явью, реальность ощущается не менее сюрреалистично и липко. В ушах стучит кровь, ее медленный, гулкий ритм заглушает все прочие звуки. В горле стоит едкий привкус желчи и невысказанных слов.
Я делаю еще один глубокий, дрожащий вдох. Я могу это сделать. Я должна сохранять самообладание, должна думать не о настоящем, а о том, что будет потом, после того как двери захлопнутся. Потому что пункт назначения мне известен — Йокогама. Не город, не порт, а тюрьма. Крепость из бетона и колючей проволоки, выросшая на отравленной почве страха.
Дорога тянется мучительно долго, а последние километры пролегают по такой ухабистой местности, что меня швыряет о металлические борта, и каждый удар отдается новой волной боли в уже помятом теле. Но всему приходит конец. Двигатель рычит на последнем издыхании и затихает. Грохот сменяется оглушительной, звенящей тишиной. Я ступаю на землю, чувствую под тонкими подошвами ботинок хруст гравия — звук, окончательный, как щелчок затвора. Когда распахивается дверь, слепящий белый свет прожекторов врывается внутрь, разрезая полумрак джипа. Мы во внутреннем дворе, замкнутом со всех сторон высокими стенами, увенчанными колючкой; со всех сторон бьют лучи, превращая ночь в искусственный, беспросветный день. Откуда-то еще исходит неровный, живой свет факелов — их подносят ближе, выжигая сетчатку, выявляя каждую морщинку страха на моем лице.
Воздух неподвижен и тяжёл. В нем нет запаха пыли или машинного масла — только резкая, соленая пронзительность морской воды, витающая над всем этим местом, как призрак свободы, которой здесь не будет никогда.
— Выходи, — говорит солдат. Его голос плоский, лишенный интонаций, как голос автомата.
Мое сердце все еще бешено колотится где-то в горле, но дыхание, тренированное годами сдерживания слез и криков, постепенно подчиняется воле. Я должна понять, с чем имею дело. Должна оценить, насколько эти люди жестоки, насколько далеко они готовы зайти, если я ослушаюсь. Информация — единственное оружие, которое у меня сейчас осталось. Поэтому я не двигаюсь. Остаюсь сидеть на холодном полу, спиной прижавшись к металлическому борту. Я не собираюсь вскакивать и танцевать под их проклятую дудку. Начинай так, как хочешь продолжать. Как я говорила остальным у того костра — Патруль не может сделать со мной ничего хуже, чем мой дорогой пап…