Я нахожу Кертиса в главной спальне. Он уже вскрыл одну из банок с краской консервным ножом. Он стоит ко мне спиной, его широкие плечи напряжены.
Видит ли он меня?
Я замираю в дверном проеме, наблюдая за ним, пытаясь понять его намерения, угадать следующий шаг. Как я могу от него уйти? Как одолеть, если придется?
Краска брызгает ему на руку, и он тихо, но выразительно чертыхается. Затем выпрямляется, отставляя банку в сторону, и… я моргаю, не веря своим глазам. Он что, раздевается?
Я застываю, наблюдая, как он с неожиданной, почти кошачьей грацией начинает снимать уродливый синий комбинезон. Расстегивает пуговицы, стягивает ткань с плеч, позволяет ей упасть на пол. Сбрасывает с ног грубые кроссовки, стягивает носки. Отбрасывает все это в угол.
И вот он стоит посреди комнаты, потягиваясь, в одной тонкой белой хлопковой футболке и стандартных белых тюремных трусах.
Я скорее сгорю в аду, чем произнесу это вслух, но у Ника Кертиса чертовски хорошее тело.
Очень хорошее.
Я никогда не видела его в боксерском зале в нашем городе, но помню, как Сандра трещала о том, что у него за плечами несколько официальных боев еще в старой школе. И множество неофициальных. Судя по всему, он сейчас занимается ММА. Он, конечно, уничтожал любого в нашей школе, кто осмеливался бросить ему вызов. Как и я, он дрался с первой же недели своего появления там.
Я стою в дверях и смотрю. Потому что, черт возьми, почему бы и нет? Его плечи, широкие и мощные, бицепсы, выступающие под тонкой тканью футболки, напрягаются, когда он наклоняется, чтобы поднять банку с краской. Его бедра не такие монументальные, как у спартанца из фильма, но они крепкие, мускулистые, впечатляющие. Его задница, даже скрытая свободными трусами, выглядит упругой и сильной.
И татуировки. Их теперь видно лучше. Дракон, извивающийся по всей спине и плечам, его чешуйчатый хвост теряется где-то в районе поясницы. Рукав на правой руке, ниже локтя — переплетение узоров, символов, лиц. Татуировки на обоих предплечьях, спускающиеся к запястьям, даже на тыльные стороны широких, сильных ладоней и кончики пальцев.
— Нравится то, что видишь? — раздается его голос, низкий и насмешливый. Он даже не обернулся.
Я вздрагиваю, пойманная на месте преступления. Начинай так, как хочешь продолжать, Кара. Не показывай слабости.
— А что тут должно нравиться? — огрызаюсь я, заставляя голос звучать презрительно. — Бандит в мешковатых трусах?
Я заметила, что парни ненавидят, когда их нижнее белье называют «трусами». Это как-то бьет по их мужскому самолюбию, сравнивает с девчачьим. Полезное оружие, если нужно поставить на место зазнайку.
Я думала…
Но на Кертиса это не действует. Он лишь бросает через плечо короткий, презрительный взгляд и закатывает глаза, прежде чем вернуться к своему занятию — теперь он выливает краску в лоток. Я так и не узнаю, что он хотел сказать, потому что в этот момент снизу доносится громкий хлопок входной двери и тяжелые, размеренные шаги по лестнице.
Я быстро вхожу в комнату, хватаю второй лоток и делаю вид, что усердно готовлюсь к покраске, примерная, послушная девочка.
Когда патрульный солдат появляется в дверях спальни, его взгляд скользит по комнате. Он видит Кертиса, застилающего мебель старыми простынями, и меня, перемешивающую краску.
— Зачем разделся? — рявкает он на Кертиса.
Тот пожимает плечами, не прекращая работы.
— Не хочу испачкать казенную форму, — говорит он ровным, почти почтительным тоном. — А потом получить наряд за неряшливость, сэр.
Солдат пристально смотрит на него, пытаясь определить, не скрывается ли в его словах дерзость. Вероятно, он раздумывает, не избить ли его тут же — эти ублюдки явно не стесняются пускать в ход кулаки, судя по желтеющим синякам вокруг глаза Кертиса и свежему шву на его губе.
Если бы этот солдат ударил Кертиса вместо меня, я бы, наверное, упала на колени от благодарности.
Но вместо этого солдат переводит взгляд на меня. На мою ярко-красную униформу. Его глаза сужаются.
Черт.
Неужели Кертис так убедительно втерся в доверие насчет бережливости казенного имущества, что этот ублюдок заставит раздеться и меня?
От этой мысли и от его затянувшегося, тяжелого молчания у меня в горле поднимается ком тошноты.
Ник
Я собираюсь трахнуть Кару МакКейнн, как только мы останемся наедине без лишних глаз, и это утро за покраской — идеальный шанс.