Щелчок замка.
Я отпрыгиваю от окна и отступаю за массивный стол, накрываюсь им как щитом. Никогда в жизни не была так напугана. Чувствую запах собственного пота, страха, паники.
Что они со мной сделают?
И как Уэстон отомстит мне за это?
Я знаю, как…
Дверь открывается. Первым входит Уэстон. Он прихрамывает, демонстративно морщится от боли. На нем нет пиджака, на плече — огромная, нелепо белая повязка. Он выглядит театрально страдающим.
Тень в дверном проеме за ним высокая, прямая, подтянутая.
Кажется, я поняла, что будет дальше, еще до того, как увидела его лицо.
Это мой отец.
###
Он входит в комнату, и его взгляд, холодный и пронзительный, тот самый, от которого у меня всегда стыла кровь в жилах, находит меня мгновенно. Я пытаюсь выдержать его взгляд, но годы дрессировки, годы страха берут верх…
Потом я думаю: «К черту все». Я и так в дерьме. Моя реакция — единственное, что у меня еще осталось.
Я поднимаю голову. Смотрю на него. На полковника. На моего отца.
Он не тратит время на прелюдии. Ему не доставляет удовольствия играть со мной, как Уэстону.
— Ну что ж, Кара, — его голос режет воздух, как лезвие. — Похоже, ты заработала себе перевод. Не так ли?
Я пытаюсь сдержать дрожь в коленях, в губах, пока он выносит приговор.
С завтрашнего дня меня переводят в основной корпус Йока.
Также будут предъявлены обвинения. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Нападение с применением оружия.
С последним ничего не поделать — единственное, чем я «владела», был этот нож, и то лишь несколько секунд, которые потребовались, чтобы выхватить его и вонзить Уэстону в плечо. И это не оружие, а чертова открывашка для писем.
— Я не хотела! — вырывается у меня. — Он напал на меня!
Он поднимает руку в том самом жесте «заткнись», который я ненавижу. Ненавижу за то, что он использует его только с женщинами — ни за что не посмеет так сделать с Уэстоном или кем-то из своих армейских приятелей. Мама тоже его ненавидела, и меня пронзает такая острая тоска по ней, что на глаза наворачиваются слезы.
Отец говорит, что мой перевод не обсуждается. Ничто не обсуждается. Суда по предъявленным обвинениям не будет — приговор огласят сразу после Рождества, до которого осталось всего несколько дней.
Он не спрашивает, почему я воткнула нож в Уэстона. Не спрашивает, что могло заставить его дочь, его собственную кровь, воткнуть лезвие в мужчину, что, вероятно, обеспечит ей тюрьму до совершеннолетия.
Может, он догадывается. Может, ему все равно.
Позже, лежа на скрипучей раскладушке в свою последнюю ночь в этом доме, я хорошенько об этом подумаю.
Спальня пропахла духами, как дешевый бордель, — Марси только что навела марафет.
По крайней мере, если я не буду жить в доме Уэстона, он не сможет до меня добраться. Наверное.
Может, его не пустят в женский корпус. Я думаю об Эль Крипо, наблюдавшем за мной в душе, но отгоняю эту мысль — это, наверное, было разовое поручение.
Если я буду подальше от Уэстона… я согласна на перевод. Согласна на любой приговор. Согласна на что угодно, лишь бы больше его не видеть.
Ник
На следующее утро меня выпустили из одиночки. Я не могу этого понять — я никогда не отбывал там меньше трех суток.
Либо полковнику и патрульным плевать, что мы избиваем друг друга, либо у них сейчас другие заботы…
Как бы то ни было.
Меня выпускает сам Уэстон в сопровождении двух патрульных, будто ожидая, что я наброшусь и перегрызу ему глотку.
У него рука на перевязи, и он двигается осторожно, с гримасой боли. Я с интересом наблюдаю, гадая, что же случилось.
Не знаю, куда меня ведут, но предполагаю, что обратно в общий блок, раз уж меня, скорее всего, отстранили от работы на базе. Но нет. Уэстон и его прихвостни ведут меня по длинным коридорам в тыльную часть здания, в административный блок, прямо в апартаменты полковника.
Я-то думал, мне повезло, раз выпустили так рано. Оказывается, не повезло вовсе.
Полковник вещает о «мерах ужесточения режима».
По его словам, имели место серьезные нарушения дисциплины. Правда? Хорошо им, кто бы это ни был. Прошлой ночью, в одиночке, я слышал вой сирены над базой. Интересно, связано ли это с перевязью Уэстона.
Полковник продолжает бла-бла-бла о падении нравов, об угрозе безопасности. Я пропускаю это мимо ушей. Пока не слышу слов о «продлении сроков». Тут я начинаю слушать внимательнее.
Дальше — обычная риторика об исправлении и безопасности улиц. Но я слышу главное. То, что касается меня.
— Мы продлеваем ваше пребывание здесь, — говорит полковник, и на его лице появляется та же холодная, садистская ухмылка, что была во время избиения. — До достижения совершеннолетия.