Она все еще стоит у двери, широко раскрыв глаза.
Я прищуриваюсь.
— Я сказал, давай посмотрим, на что ты способна! — рычу я. — Снимай комбинезон. Сейчас же.
Я испытываю ее. Но она не дрогнула. Снимает красную униформу, сбрасывает кроссовки, стягивает носки — плавно, уверенно.
Чертовски сексуально — видеть девушку, которая не боится показать тело.
И тело хорошее. Тонкая талия. Пышнее в груди и бедрах, прямо песочные часы. Длинные, стройные, но мускулистые ноги. Она боксерша, я слышал. У нее определенно фигура для этого. Или была — после пары месяцев в бегах без тренировок она, кажется, не в лучшей форме.
Все равно. Неплохо. Мой член дергается при мысли о ней на ринге.
Но нижнее белье… Тюремный бюстгальтер и трусы, большие, белые, бесформенные. Видел и посексуальнее на веревках у бабушек. И лифчик ей явно мал — грудь вываливается из него.
— Сними лифчик, — приказываю я.
Она глубоко вдыхает и стягивает его через голову, бросая на пол. Грудь вываливается.
Они хороши. Спелые, тяжелые, с большими темными сосками, уже затвердевшими от холода в комнате. Или она просто возбуждена от мысли, что я ее трахну.
Хочется взять их в руки, прежде чем прикажу раздеться полностью. А потом взять ее целиком…
— Иди сюда, — рявкаю я.
Она подходит. Я разглядываю ее, не торопясь, член пульсирует в ожидании.
На ее груди синяки. Много. Свежих, небольших. Они покрывают кожу, как узор. Маленькие, свежие синяки, похожие на отпечатки пальцев.
Теперь, когда я их вижу, замечаю — такие же есть и на ее руках. Тоже отпечатки пальцев. Тоже свежие. На запястьях тоже пара, но на них не обращаю внимания — это, наверное, от моей хватки вчера.
Но другие синяки…
Я хмурюсь. Но, с другой стороны, в Йоке синяки — обычное дело. Не знаю, почему меня удивляет, что девушек тоже бьют. Не буду лить слезы из-за того, что с МакКейнн плохо обошлись.
— Значит, тебя учат хорошим манерам так же, как и меня, — замечаю я, больше чтобы что-то сказать, растянуть момент, посмотреть, смутится ли она, стоя передо мной в одних трусах.
Ее лицо заливается румянцем. Но это не смущение. Это ярость.
Она указывает на свое тело.
— Ты же все чертовски понимаешь! — шипит она. — Это Уэстон! Ясно?
Впервые в жизни я теряю дар речи.
Смотрю на эти синяки, и — бац! — все встает на свои места. Почему МакКейнн была на базе, а не в Йоке. Почему ее держали в доме Уэстона. Даже — бац, да — почему старая миссис Уэстон отрезала ей половину волос, а не просто убрала синие пряди. Чистая, простая ревность.
Черт.
Уэстон охотится за МакКейнн. Хочет ее трахнуть. И — бац! — она дала отпор, когда он попытался. Вот что означала сирена прошлой ночью. Вот почему у Уэстона сегодня перевязана рука. Вот почему МакКейнн переводят сегодня.
И — бац, бац, бац! — вот почему ужесточили режим. Почему я теперь застрял здесь до восемнадцати.
Я никогда еще так сильно не хотел ненавидеть кого-то, безжалостно трахать, пока он не станет молить о пощаде.
Но через секунду понимаю — нет. Я не Уэстон. Я не мой отец. И как бы мне ни хотелось выместить на МакКейнн свою злобу, по совести, я не могу винить кого-то за то, что тот воткнул нож в старшего патрульного. Я бы и сам сделал, будь у меня шанс.
— Одевайся.
МакКейнн моргает, не понимая.
— Я сказал, одевайся! — огрызаюсь я. — Этого не будет.
Кара
Я стою, дрожа в одних трусах, предлагаю свое тело парню, которого ненавижу. Смотрю на него. Этого не будет? Как будто это только его решение?
Я теряю самообладание.
Груди колышутся, когда я бросаюсь на него. Застаю врасплох, впиваюсь когтями в горло. Он спотыкается о банку с краской, отшатывается, и я наваливаюсь сверху, сбивая с ног. Бью кулаком в лицо.
— Этого не будет? — шиплю я. — Значит, ты тут главный, да? Потому что ты, блядь, мужик? Пошел ты!
У меня есть преимущество, может, на три секунды. Потому что после удара следующее, что я вижу, — это я лежу на ковре, а не он, и он сверху, прижимая меня своим весом. Он заламывает мои запястья над головой. Я сопротивляюсь, как дикая кошка, пытаясь сбросить его.
— Пошел… ты… — задыхаюсь я. — Слезь… черт… возьми!
— Не раньше, чем ты успокоишься, — рычит он. — Хочешь, чтобы сюда ворвался весь патруль? Чтобы нас обоих запихнули в карцер на неопределенный срок?
Я перестаю вырываться, потому что это бесполезно. Мне плевать на карцер, и уж точно плевать, окажется ли там Ник Кертис. Пусть гниет.
Он слегка ослабляет хватку, и я, воспользовавшись моментом, сбрасываю его. Поднимаюсь на колени, но он снова на мне — черт, он быстр — делает выпад, валит на пол. Его дыхание обжигает шею.