Но она не скажет. И — мысль вспыхивает в голове — здесь, сейчас, со мной, она хочет сделать выбор. Решить нечто подобное сама. Если уж заниматься сексом в этой тюрьме, то на своих условиях. По крайней мере, сейчас.
И вообще, это не моя проблема.
Она не Анна. Я ей ничего не должен.
Опять же, я быстро принимаю решения. Может, МакКейнн поможет, а может, и нет. Может, возьму ее с собой, а может, и нет. В любом случае она мне поможет. Я ее заставлю. Ей есть что терять, и она мне должна. И я хочу трахнуться.
И это всё? — язвительно шипит голос в глубине сознания, тот самый, что пахнет пылью и разочарованием. Снова эти детские фантазии о спасении? О рыцарстве? Надеешься, что на этот раз, облагодетельствовав страждущую, не окажешься в роли дурака, не увидишь в её глазах того же презрения?
Нет.
Никакого рыцарства.
Только плоть, только трение, только власть.
Я хочу её трахнуть.
И она сама предложила себя — этот факт важен, он снимает с меня последние призрачные оковы мнимой ответственности. Она сделала выбор, сознательный и отчаянный. Я — не Уэстон со своими слюнявыми идеалами, я — не мой отец, чья слабость разлилась по дому ядовитой горечью. Она знает, во что ввязывается.
И я знаю. К чёрту это благородство, к чёрту сомнения. Всё, что имеет значение, — это сейчас.
Я делаю шаг назад, отрываясь от её тепла, и пространство между нами наполняется тягучим, напряжённым холодком. Мой голос звучит низко и неоспоримо, как приговор.
— Раздевайся.
Кара
Почему он отступил? Какая разница. Наверное, его заводит сама ситуация — моя беспомощность, солдаты за дверью, власть, которую он сейчас держит в руках. Он тоже хочет взять своё, сорвать джекпот с моей задницы — и пусть. Мне безразлично. Это мой расчёт, холодная сделка в аду. Если цена за выход отсюда — позволить Нику Кёртису использовать мое тело, я заплачу её. Я буду трахаться с ним так исступлённо, так отчаянно, что, возможно, сама смогу что-то от этого вынести, превратить унижение в оружие.
Я всё ещё босиком, грудь обнажена, и когда я снова, уже во второй раз за это утро, сбрасываю униформу, на мне остаются лишь жалкие лоскутки нижнего белья. Снова. Снова я стою перед ним с голым торсом, а его лицо — это каменная маска, на которой читается лишь тяжёлый, безжалостный прищур тёмных глаз. Я подавляю внутреннюю дрожь, заставляя себя выпрямиться и встретить его взгляд. Его глаза, узкие и пронзительные, будто высверливают дыры в моей душе, а на губах застыла кривая, дерзкая усмешка, лишённая тепла.
— Я сказал — разденься. Всё до конца, — его слова падают, словно капли свинца.
Я зацепляю большие пальцы за тонкую полоску ткани на бёдрах и срываю её одним резким движением, оставаясь перед Кёртисом абсолютно голой, уязвимой и лишённой последних щитов. Воздух кажется ледяным на коже.
— Повернись.
Я поворачиваюсь спиной, подставляя его взгляду каждую линию, каждый изгиб, каждую татуировку, что теперь кажутся не украшением, а клеймом. Наступает пауза, густая и звонкая, и в тишине я чувствую, как его взгляд скользит по мне, изучающе, оценивающе, будто осматривает товар. И в этот миг абсурдной, извращённой гордости я почти рада, что даже на улице, в грязи и отчаянии, находила в себе силы тренироваться. Не так усердно, как раньше в боксёрском зале, где груши принимали на себя всю ярость, — но достаточно, чтобы тело оставалось оружием, пусть и временно разряженным. Я не просто фигуристая — я мускулистая, поджарая от постоянного голода и лишений, и татуировки, сползающие с лопатки на руку, с позвоночника на ягодицу, лишь подчёркивают эту грубую, уцелевшую силу. Я думаю об этом лишь для того, чтобы не думать о том, что будет дальше.
— Ладони на стену.
Серьёзно? Классический приём надзирателя.
Но я подчиняюсь.
Шорох его одежды, сбрасываемой на пол, звучит как змеиное шипение. А затем — чёрт, он быстр — его тело обрушивается на меня, и я оказываюсь прижата к шершавой, холодной штукатурке всей тяжестью его мускулистой массы. Его тепло, резкое и животное, прожигает мою кожу; его вздыбленная, твёрдая плоть грубо упирается в мою поясницу. Воздух вырывается из лёгких с хрипом.
Его губы касаются моего уха, и он впивается в мочку зубами, не причиняя боли, но и не обещая ласки.
— Ты будешь делать в точности то, что я скажу, — его шёпот обжигает, словно пар. — И только потом я решу, стоит ли тащить с собой этот груз.
Что за чёрт?