Мы наносим последний слой с неестественной, почти яростной скоростью, и я почти благодарен, когда комната остаётся позади, даже если это означает явку к Уэстону для очередной порции его слащавых нотаций. Возможно, он препарирует её с кем-то другим — этот жалкий извращенец наверняка учуял в воздухе перемену, плотский смрад, исходящий от неё, и догадался, что кто-то уже погрузился в эту тугую, пылкую плоть.
Мы в зале для инструктажа, до конца дня — час. Вся рабочая бригада, включая МакКейнн, выстроена в безликий ряд, пока Уэстон вещает о планах и дисциплине. Её взгляд на мгновение цепляется за мой — быстрая, опаляющая вспышка — и я встречаю его, позволяя всему, что было, проступить в моих глазах: память о том, как её тело сжималось вокруг меня, о хрипе, который она подавила, о вкусе её кожи.
Она первая отводит глаза. Я переношу внимание на Уэстона, стирая с лица всё, кроме пустоты. Но, должно быть, тень презрения, холодное отражение того, что я о нём думаю, всё же мелькнула в глубине взгляда, потому что он резко выдёргивает меня из шеренги, и его голос, срывающийся на визгливый крик, обрушивается на меня обвинениями в дерзости и неповиновении.
Мой отец бил меня за то же самое. Говорил, что в моих глазах читается вызов, что я смотрю свысока. Это не имело значения тогда. Не имеет значения и сейчас. Я далеко от его пьяной ярости, и скоро буду ещё дальше — от Уэстона, от этих серых стен, от всей этой прогнившей насквозь системы.
Но я, кажется, задел его за живое, или, может, его бесит та неудовлетворённая похоть, что кипит в нём с прошлой ночи. Потому что, объявляя об окончании работ, он не просто отпускает нас — он хватает МакКейнн за запястье, и его пальцы впиваются в её кожу с такой силой, что даже с расстояния видно, как белеют суставы. Демонстративно. Унизительно.
— МакКейнн, — его голос звучит слащаво и опасно. — Пора тебя перевести. На новое место.
Кара
Я позволила себе короткую, едкую усмешку, наблюдая, как Уэстон выставляет Кёртиса на посмешище, но карма, эта слепая и жестокая сука, немедленно нанесла ответный удар. Уже через несколько минут его грубые пальцы впились в мою руку, и боль, острая и унизительная, заставила забыть о минутном злорадстве.
Он оставил Кёртиса и остальных под присмотром солдат, и на секунду я почувствовала странный укол — остаться здесь, в этой вонючей комнате, даже под его тяжёлым взглядом, казалось бы сейчас меньшим злом, чем быть оттянутой в неизвестность этим человеком, от чьего прикосновения мутило. Хотя, останься я… мои глаза сами бы нашли его в толпе, а тело предательски вспомнило бы каждый дюйм его напора, каждый судорожный толчок, которым моя плоть отвечала на его вторжение—
Хватит. Сосредоточься.
Уэстон выволок меня на улицу. Снаружи повисла декабрьская темень, морозная и безжалостная, пробирающая до костей даже сквозь униформу. На секунду в мозгу вспыхнуло воспоминание — прошлое Рождество, стол, ломящийся от маминых, чуть подгорелых, но таких любимых кушаний, запах индейки и глинтвейна, смех, а потом — тишина под одеялом, мерцающий огонь в камине и чувство, что большая часть моих бед осталась где-то снаружи.
Я отшвырнула эти картинки прочь. Это было тогда. Когда мама ещё была здесь. Это Рождество я встречу в камере. Если только мне не удастся вцепиться в план Кёртиса, вцепиться в него самого и заставить взять меня с собой, когда он рванёт на волю—
Сосредоточься. Осмотрись. Ищи то, что можно использовать.
Мы были в женском крыле, куда меня притащили для «обработки». Душ. Та самая комната, где в первую ночь за мной наблюдал Эль Крипо. Мурашки пробежали по спине, когда Уэстон втолкнул меня в знакомый вестибюль.
И там… там был он. Мой отец. За столом, с каменным, абсолютно чужим лицом, будто я была просто очередной малолетней правонарушительницей, чьё имя ничего для него не значит.
Рядом с ним стояла женщина — лицо узкое и жёсткое, словно вытесанное топором, а телосложение напоминало бетонный блок. Её взгляд, холодный и оценивающий, прошёлся по мне сверху вниз, и стало окончательно ясно: да, я всего лишь мусор, который принесли на свалку.
Значит, в Йоке были и надзирательницы. Но что-то в её осанке, в этом безжизненном цинизме глаз, подсказывало — сестры милосердия здесь не задерживаются.
Я встретила её взгляд, скопировав то же самое ледяное презрение, потому что терять мне было уже нечего.
— Спасибо, Уэстон, — отчеканил мой отец, и Уэстон, к моему глубочайшему облегчению, отдал честь, резко развернулся и исчез за дверью.