На скамьях, отведённых для красных комбинезонов, было свободное место с краю. Я села спиной к двери, и мне это не нравилось, но по крайней мере, я не видела больше Кёртиса, а он — меня.
Никто не разговаривал. Никто даже не косился в мою сторону, когда я устраивалась. Тишина висела над столами всю трапезу — какую-то картофельную бурду с мясными ошмётками — и сопровождала нас, когда убирали посуду и нас, девичью часть, повели обратно в наше крыло, в обшарпанную комнату с потрёпанными диванами и бильярдным столом.
Бильярдный стол.
Можно ли сломать кий? Засунуть шар в носок?
Теперь я понимала, зачем нам выдавали такие короткие и тонкие носки. В тюремный носок один шар, может, и влезет, но размахнуться с ним не выйдет.
Тишина лопнула, как нарыв, едва мы вошли в комнату. Гул голосов, смех, крики — семьдесят или восемьдесят девушек, выплёскивавших накопившееся за день напряжение.
— Слава богу! — слова девушки рядом со мной прозвучали как выдох. Она плюхнулась на диван, смеясь. Она была, может, на год старше, с короткими веснушчатыми кудряшками и глазами, в которых ещё теплился огонёк. Но её улыбка — в ней не было ни одной линии, которая не казалась бы мне фальшивой.
— Обожаю поболтать! — заявила она и уставилась на меня. — Итак, новенькая. Давай поговорим.
Ник
Фредди-Тупица снова набрался дури.
Я знал, что так будет. Даже после того, как в первую неделю я выбил из него всё дерьмо и спесь, я понимал — он попробует снова, как жалкий кракен, пытающийся всплыть из грязи.
Фредди-Тупица, он же Карл Парсонс, воображал себя королём той дерьмовой школы в моём районе. Не в моей старой школе — там он, блять, и пикнуть бы не посмел. Но его драки и понты, видимо, и привели его сюда, вместе с кучей других грехов, в которые мне не было дела. И он всё ещё мнил себя владыкой этого помойного ведра. Честно говоря, я даже не винил его — он был важной шишкой в Йоке, пока я не поставил его на место.
Мы уже встречались разок на ринге, на межшкольном турнире, год назад или около того. Я отправил его в нокаут в третьем раунде.
Думаю, он этого не забыл.
Его глаза загорелись мутным огнём, когда меня впервые привели в общий зал. В первую ночь я отсидел в карцере, но наутро выпустили на завтрак. Голова была выбрита, лицо в синяках. Для него это был шанс. Будто избиение меня здесь могло перечеркнуть его поражение на ринге.
Будто это так работает.
Я сидел за столом у окна, вглядываясь в декабрьскую тьму за стеклом. Снаружи стоял лютый холод, но двигаться не хотелось. Не хотелось и разговаривать. Я редко бывал в настроении для бесед, но сейчас — особенно. Мои мысли снова и снова возвращались к МакКейнн.
К тому, как она сопротивлялась подо мной, не имея ни единого шанса.
К тому, как я сломал это сопротивление своей силой — и своим членом.
К тому, как она впилась зубами в мой кулак в пике экстаза.
К тому, как бы она стонала, если бы нам не пришлось трахаться в гробовой тишине.
Но я приказал мозгу замолчать. Не знал, почему он зациклился на ней, да и не хотел знать. Бабы всегда были проблемой. Девчонка, из-за которой мне пришлось менять школу. Охота на тех, кто её обидел, и обещание той же участи им — вот что в итоге привело к ордеру на мой арест.
Вот почему я сбежал и прятался в промзоне, где моим единственным гостем изредка был Пэт, таскавший еду.
Интересно, где сейчас Пэт. Его не взяли в ту ночь, иначе он был бы здесь. Надеюсь, он не лезет куда не надо. Пэт — хороший парень.
Мысли снова поползли к МакКейнн. Стерва, да. Но в ней была какая-то сломанность. С ней что-то сделали. Не Уэстон, не здесь — где-то снаружи, давно.
Но я задавил эту мысль, пока она не разрослась. Не моя проблема. Не могу ей помочь.
И не буду.
Она — не Анна.
Кара
Веснушчатая девчонка оказалась Рондой Конвей, и с ней, вроде бы, можно было иметь дело.
По крайней мере, после того как она одним взглядом и парой резких слов заставила умолкнуть толпу девчонок в красном, столпившихся вокруг. Она засыпала меня вопросами, пока они все жадно впивались в меня глазами. Трое стояли слишком близко, вторгаясь в моё пространство. Я отодвинулась.
Они приблизились ещё.
Пока я делала вид, что не замечаю, но всё тело напряглось, готовое к бою, к демонстрации того, что со мной шутки плохи. Что я опасна. Что я не та, кого можно загонять в угол.
Как Ник Кёртис.
Да, прямо как он. Никто не лезет к нему. И ко мне не полезет.
Я выпрямилась во весь рост и уставилась на Конвей, которая представилась. Её глаза сузились, когда я назвала свою фамилию.