— МакКейнн? Имеешь какое-нибудь отношение к нашему дорогому полковнику?
Мне повезло, что фамилия не уникальна. Здесь наверняка есть другие МакКейнны — это ещё ничего не значит.
Я попыталась блефовать. Думаю, получилось. Но передышки не было — Конвей жаждала знать всё. Откуда я, что натворила, в какой школе была. Выясняла, не связана ли с какими бандами. Но я была в безопасности, потому что всегда держалась особняком. Сначала не по своей воле, а потом уже сознательно. Одиночка, полагающаяся только на себя.
Кроме мамы.
Кроме тех редких моментов, когда Сандра и Дениз пытались втереться в доверие. (Зачем? Я до сих пор не понимаю.)
И посмотри, к чему это привело. Я была права, когда два года назад решила закрыться ото всех. И сейчас — я останусь такой.
Конвей, похоже, удовлетворили мои скупые ответы, моя ложь о том, что меня привезли только утром, и правда о том, что патруль подобрал меня на улице в западном районе. Она лишь буркнула: — Западный — дерьмовое место, это и так все знают, — и кивнула.
Казалось, я принята.
Я устроилась на подлокотнике дивана, пока Конвей читала лекцию об устройстве Йока. Распорядок (жестокий), что можно (почти ничего), за что наказывают (за всё), что бесит надзирателей особенно (наглость, неповиновение) и каковы наказания — в основном карцер с добавлением физических «убеждений». Как и у парней, день начинался рано: физраппартура, она же строевая на морозе (в декабре, блять), потом завтрак, потом школа до обеда.
— Хотя сейчас до января занятий нет, каникулы, — пояснила Конвей.
— У вас тут каникулы? — не удержалась я.
Она фыркнула.
— У Патруля — да. Учителя и некоторые другие… А у нас — нет. Нет школы — значит, работа. Для девчонок это… уборка и готовка. Мы сами прибираем своё крыло и готовим на всех, когда нет занятий: одна в день на кухне, две других — на «женских работах»: уборка, стирка, починка униформы и прочая милая дамская ерунда, какую полковник сочтёт нужным. Даже в школе нет инженерии или физики, как снаружи; наличие матки обрекает нас на биологию и простую арифметику.
— К чёрту это, — вырвалось у меня. — Как мы выживем на улице после этого места, если у нас не будет таких же навыков, как у пацанов?
— Мы и не должны выживать, — холодно парировала Конвей. — В этом и суть.
Внутри меня закипела ярость — холодная, резкая ненависть к жестокости и расчётливому коварству моего отца.
Полковника. Только полковника.
После обеда — снова школа или «женские обязанности», потом ещё одна тренировка перед ужином. И только потом — «свободное время», единственный час, когда можно было разговаривать. Потом — отбой в одном из трёх общежитий, где можно было шептаться до отбоя «в рамках разумного и без лишнего шума».
— Прямо как в гребаной «Сказке служанки», — пробормотала я. — Сиди тихо, делай свои женские дела…
Конвей пристально посмотрела на меня.
— У пацанов то же правило тишины, но да, я понимаю, о чём ты. Нам ещё повезло, что Патруль не додумался использовать это как метод контроля…
Её слова обрушились на меня как ушат ледяной воды.
Может, я была права, когда заподозрила, что нападение Уэстона — не просто акт извращения.
Может, это был продуманный ход. Способ сломать.
Потому что — и я знала это слишком хорошо — что может сломать женщину вернее, чем вломиться в неё против воли?
И, возможно… возможно, власти скоро до этого дойдут. Решат, что это идеальный метод контроля. Возможно, я и Уэстон должны были стать первыми ласточками.
Я не стала делиться этой мыслью. Заперла её внутри, и яд от неё медленно стыл в моих жилах.
###
Я думала, что худшее позади, но в общежитии всё пошло наперекосяк.
Раздеваться в комнате, полной чужих глаз, — одно дело. С Эль Крипо я делала это быстро, в темноте душа, и он видел мою наготу лишь мельком. Так и должно быть. Я сделала бы то же самое и в комнате Марси, потому что она искала бы любую зацепку, чтобы побежать к отцу: шрамы, следы, татуировку с надписью «Йок, иди на хуй».
Но здесь никто не стеснялся, да и с чего бы? У всех есть грудь и бёдра, так что попытка скрыться привлекла бы куда больше внимания. Девчонки раздевались и облачались в уродливые ночнушки с непринуждённостью, будто были у себя дома. Ходили в туалет и обратно в одних трусиках. Пара только что вышедших из душа прошла к своим койкам абсолютно голыми.
Я тоже никогда не была застенчивой — какой в этом смысл? Так что я скинула кроссовки, носки, комбинезон, футболку. Стянула через голову лифчик—
— Эй, классная татуха…
Это была девчонка с соседней койки, жёсткая на вид рыжая, с такой же, как у меня, растрёпанной шевелюрой. Может, и её волосы когда-то были окрашены.