Причина подняла глаза, когда МакКейнн устроилась, и её взгляд, холодный и оценивающий, пробежался по залу. На мгновение он задержался на мне.
Между нами пробежала искра — не электрическая, а та, что возникает при столкновении двух твёрдых поверхностей, короткая, сухая вспышка трения, после которой остаётся запах гари.
На этот раз я отвёл взгляд первым.
Потому что к чёрту всё это. К чёрту эти игры, эти намёки, этот груз.
Я должен был вернуться к своей обычной, кристальной ясности мысли. Да, МакКейнн выглядела дерзко, когда изображала из себя неприступную стерву, особенно на фоне памяти о том, как она трепетала и сжималась вокруг меня, когда я входил в неё сзади, владея ею безраздельно.
Но это ничего не значило. Она была сама по себе. Я — сам по себе.
Рядом со мной ёрзнул Фредди-Тупица. Я даже не смотрел на него, но кожей чувствовал, как его взгляд, тупой и похотливый, прилип к МакКейнн. Может, он тоже представлял, какой она бывает в постели. Но я был готов поставить всё, что угодно, на то, что он никогда не чувствовал, как её зубы впиваются в твою плоть, заглушая её собственный стон в момент кульминации.
Я провёл большим пальцем по следку от её зубов на тыльной стороне ладони. Вчера в бараке Джез заметил его и начал допытываться. Конечно, заметил — Джез не упускал ничего, даже если от этого зависела целостность его собственной жалкой шеи.
Я не стал ничего объяснять, просто послал его подальше. Но знал — он не отстанет.
Чёрт возьми, я ни за что не стану рассказывать. Ради собственного же спокойствия, потому что некоторые вещи — самые важные — должны оставаться между двумя людьми, запертыми в четырёх стенах пыльной комнаты.
Потому что у МакКейнн и без того проблем выше крыши, чтобы ещё и наказание за незаконную связь получать? — язвительно прошипел голос в голове, вероломный и знакомый.
Нет. Снова — к чёрту. Мне было наплевать на её проблемы.
Но я всегда гордился честностью перед самим собой. Сохранял ясность ума любой ценой. Это было необходимо с отцом. Это было необходимо с Анной…
Хотя в последнем это не особо помогло.
Так что да, думал я, отодвигая тарелку и окончательно разрывая зрительную связь с её силуэтом, возможно, отчасти я молчу и потому, что у неё действительно хватает проблем. Не из-за перевода в женское крыло — чёрт с ним, кроме того, что это ограничило мой доступ к ней как к источнику информации. Было даже забавно представлять, как она вынуждена носить эти уродливые, мешковатые трусы. Но из-за всей этой истории с Уэстоном. МакКейнн была права — девчонкам здесь приходилось сталкиваться с иным, более изощрённым дерьмом. И это было куда серьёзнее, чем просто получить взбучку от патрульного.
Кара
Следующий день начался так, будто я шла по земле, а мои соски задевали нижние края грозовых туч — всё было перекошено, нереально и грозило разрядом.
Канун Рождества. Но было ли у нас, заключённых, хотя бы призрачный шанс украсить комнату отдыха веткой остролиста или гирляндой? Чёрта с два. Всё шло по заведённому порядку — жестокому, бездушному, выверенному до секунды.
Резкий, оглушительный звон колокола вырвал меня из беспокойного сна, и я вскочила с койки, инстинктивно вцепившись в воображаемое оружие, прежде чем сознание нагнало реальность: где я, что этот адский гул означает. Вокруг в темноте заворочались, застонали другие тела. Я ещё не успела полностью стряхнуть с себя сон, когда дверь с грохотом распахнулась и свет, слепящий и безжалостный, залил комнату, выхватывая из темноты испуганные, опухшие от сна лица.
Я моргнула, пытаясь разглядеть фигуру в дверном проёме — женщину, нет, девушку, лишь немногим старше меня, в форме Патруля, с дубинкой в руке и ядовитой, самодовольной ухмылкой на губах. Надзирательница. Она, должно быть, записалась в Патруль, едва ей стукнуло шестнадцать и объявили набор, схватившись за эту «стажировку», как утопающий за соломинку. А это означало лишь одно — передо мной стояла садистская стерва, которая выбрала эту работу именно затем, чтобы иметь законное право мучить тех, кто слабее.
Я не сводила с неё глаз, впитывая каждую деталь, чтобы запомнить. «МАКСВЕЛЛ» — белела надпись на нагрудном кармане. Её тонкие, поджатые губы, прищуренные глазки, пальцы, сжимающие рукоять дубинки, а затем этот быстрый, злобный взмах в сторону девчонки, которая слишком медленно сползала с койки — всё кричало одно: сука. Максвелл попала в мой личный список тех, кого следует избегать любой ценой.