Он кивает солдатам коротким, отточенным жестом.
— Можете оставить ее со мной, — говорит он, и его тон не оставляет пространства для вопросов.
Солдаты снимают с меня наручники, их пальцы грубы и безразличны, и выходят, закрывая за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком. Я остаюсь наедине с мистером Уэстоном. Наедине с ним в качестве его пленницы.
Я сглатываю комок страха, застрявший в горле.
Он дает мне время — несколько долгих, мучительных минут, чтобы я пропотела от страха, чтобы прочувствовала всю безвыходность своего положения. Мои глаза бегло скользят по комнате, выискивая хоть какую-то лазейку. Вдоль всей правой стены тянется французская дверь от пола до потолка, но даже отсюда видно, что она наглухо заперта на массивные болты. Единственный другой вариант — попытаться разбить окно, но я не настолько отчаялась. Пока что.
Наконец он нарушает тишину.
— Твой отец будет очень рад, что тебя привезли. Он был… крайне обеспокоен.
Готов поспорить, он был крайне обеспокоен тем, что его дочь пополнила ряды сбежавших из дома подростков, портящих ему репутацию. Моего отца никогда не волновало ничего, кроме того, что о нем говорят.
Я не отвечаю. Мне нечего сказать ему, и я не доставлю ему удовольствия видеть мою слабость.
— Ваш отец готов проявить снисходительность, — продолжает мистер Уэстон, и это слово заставляет меня насторожиться, как дикое животное, уловившее ложный звук.
Снисходительность? В Йоке не бывает снисходительности.
«Флагманский Центр для Несовершеннолетних Правонарушителей» — Йок, рифмующийся со словом «кок» — открылся в прошлом году под оглушительные фанфары пропаганды. Краснолицые старые политики в новостях ликовали, вещая о «новых временах» и «жестком подходе» к преступной молодежи. «Больше никаких объятий для хулиганов в толстовках с капюшоном!» — провозглашал премьер-министр, ухмыляясь в телекамеры с трибуны на Даунинг-стрит, в то время как журналисты жадно ловили каждый его слог для утренних заголовков.
Все произошло стремительно. Сначала комендантский час — всем лицам младше восемнадцати предписывалось находиться дома с наступлением сумерек. Зимой это означало темноту с четырех дня, летом — с шести вечера, без исключений. Затем появился Патруль — гибрид армии и полиции, набитый садистами и карьеристами, обладающий большими полномочиями, чем обычные стражи порядка. Банковские счета подростков заморозили, посещение школы стало стопроцентно обязательным, а для тех, кто бросил учебу, была только одна «стажировка» — вступление в ряды Патруля.
Первый Йок построили вскоре после этого. Тюрьма строгого режима, окруженная военной базой, колючей проволокой и пропагандой. Его изображение висело на плакатах в каждой школе. Сначала туда отправляли нарушителей комендантского часа. Затем, в течение считанных недель, — прогульщиков, детей, от которых хотели избавиться родители, и тех, кто просто оказался не в том месте не в то время. Граффити, кражи в магазинах, драки, просто «плохая компания» — дорога вела сюда. Минимум — год. Или до восемнадцатилетия.
А потом началась вторая фаза. «Превентивная опека». Теперь сажали тех, кто только мог нарушить закон. Были вялые протесты, марши, которые быстро разгонял Патруль. Объявили недействительными все проездные для несовершеннолетних.
Именно тогда я сбежала. По многим причинам, но это стало последней каплей. Два месяца я скрывалась, ночевала под открытым небом, и вот теперь удача повернулась ко мне спиной. Я в одной комнате с мистером Уэстоном.
Он все еще ждет реакции. Он может подождать, черт возьми.
Он поджимает тонкие губы, и в его глазах вспыхивает знакомый мне с детства огонек садистского удовольствия.
— Твой отец готов проявить снисходительность, — повторяет он, и на этот раз делает театральную паузу, словно ведущий дешевого ток-шоу, объявляющий главный приз. — Твой отец предложил нам на первое время забрать тебя на базу. Предполагается, что мы будем наблюдать за твоим поведением там и решим, что с тобой делать.
Он делает паузу, давая словам впитаться, просочиться в сознание, отравить его ложной надеждой.
— Вы будете соблюдать правила и вести себя хорошо, — говорит Уэстон, и каждое слово звучит как скрытая угроза, — и мы вернем вас под его опеку. Возможно, к Новому году. Возможно, весной. Вы не… — он делает едва заметное ударение, — а мы этого не сделаем. Мы переведем вас в основной корпус Йока минимум на один год. Вопросы?
Да, у меня есть вопросы. Что значит «вести себя хорошо» — плясать под их дудку, целовать сапоги, стать послушной куклой? Стать частью их больной системы? И если я каким-то чудом выдержу это — вернусь под опеку дорогого папочки, в его дом, который хуже любой тюрьмы? Что они сделают, если я снова сбегу — потому что я чертовски уверена, что это произойдет?