Прямо в лицо.
Грёбаный ирландский поцелуй, в самом его классическом виде.
Раздался глухой, влажный хруст. Из её носа хлынула кровь, и она взвизгнула, как подстреленная свинья, отлетая от кровати и падая навзничь. Но она не отпустила меня до конца, и я оказалась рядом с ней, уже на полу. Я всадила ей апперкот прямо под подбородок, заставив зубы щёлкнуть, и занесла правую руку для хука в висок, но в этот момент на меня свалились другие тела — руки, ноги, чьи-то кулаки били по рёбрам, по спине. Конвей поднялась, её босая ступня со всей силы прилетела мне в лицо. В носу что-то хрустнуло, и в рот хлынула тёплая, солёная кровь. Меня сейчас и вправду прикончат…
Нет!
Я изловчилась, схватила Конвей за лодыжку и дёрнула на себя, опрокидывая её. Всё лицо залито кровью, она залепляет глаза, но я сквозь красную пелену вижу её контуры на полу и снова набрасываюсь, нанося яростные, слепые удары куда попало — по рёбрам, по груди, по плечам.
Она кричала, когда дверь с грохотом распахнулась, ворвался свет, и к нам бросились несколько фигур в униформе. Меня оторвали от Конвей и подняли в воздух, мои ноги судорожно дрыгались, всё ещё пытаясь достать её. Чей-то кулак врезался мне в живот, вышибая весь воздух, и я рухнула на пол, задыхаясь, захлёбываясь собственной кровью.
— ХВАТИТ!
Я вся дрожала от адреналина, но этот голос заморозил кровь в жилах.
Полковник.
Он схватил меня за воротник ночнушки и рывком поднял на ноги. Я вытерла рукавом кровь с лица, чтобы разглядеть его. Он выглядел не просто злым — он был на грани бешенства, его обычно каменное лицо исказила какая-то первобытная ярость. Максвелл и ещё одна надзирательница поднимали Конвей. Даже сквозь гул в ушах и боль во всём теле я с диким, тёмным удовлетворением отметила, что ей пришлось ещё хуже: нос явно был сломан, всё лицо превратилось в один синяк.
Хорошо. Чёртовски хорошо…
Полковник тряс меня, как тряпичную куклу, и комната заплясала перед глазами, в висках застучало. Я боролась с надвигающейся темнотой, но, должно быть, вырубилась на несколько секунд, потому что следующее, что я увидела и услышала, было то, как Максвелл и её напарница волокут вырывающуюся и кричащую Конвей из комнаты.
Как чертову истеричку.
Стивенсон — эта дура — решила вставить свои пять копеек.
— Но, сэр, это несправедливо! Вы не можете посадить Ронду в карцер и не посадить МакКейнн!
Я сидела на корточках на полу, и полковник отпустил мой воротник. Поэтому я не видела его лица, когда он заговорил снова. Но я услышала, как всё общежитие замерло в одном, леденящем душу, коллективном вдохе.
— Я могу делать всё, что захочу, девушка, — выплюнул он ледяным тоном, не оставляющим сомнений. — А МакКейнн? Она не отправится в карцер. Потому что я так хочу.
Он сделал паузу, и тишина стала звонкой, как тонкое стекло перед ударом.
— Потому что она моя дочь.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Ник
Сказать, что я «с нетерпением жду» Рождества, было бы чудовищной ложью, приправленной лицемерным оптимизмом, которого во мне не осталось. Потому что что может быть праздничного в клетке? Но старые зэки, отсидевшие здесь больше года, шепчут, что это лучший день в календаре Йока. Относительно приличный ужин, даже если это будет сушёная, безвкусная курица вместо сочной индейки. Фильмы до и после еды на проекторах в столовой. Отсутствие обязательной маршировки из одного угла ада в другой. Возможность просто сидеть, не двигаясь, дышать, не думая о плане, как выбраться отсюда к чёртовой матери. Мы позавтракаем, как обычно, а потом сможем остаться в столовой или разбрестись по комнатам отдыха. Даже патрульные сегодня не такие ебучие — им тоже хочется спокойно провести день.
Всё это означало одно: сегодня идеальный день, чтобы окончательно отшлифовать план побега.
Идеальный день, чтобы допросить МакКейнн.
На этот раз она скажет мне то, что я хочу услышать, или познает на себе все прелести моей благодарности.
Но эти соображения испаряются из моей головы через две секунды после того, как мы втискиваемся в столовую на завтрак. Девчонки уже там, и МакКейнн сидит на том же месте, что вчера, лицом к двери, спиной к стене.
Чёрт побери.
Она сопротивлялась. Её нос слегка смещён от центра, а под глазом уже наливается гематома, обещая превратиться в фиолетово-жёлтый шедевр.
Я прохожу мимо её стола по пути к кухонному люку за кувшинами с водой, и на губах у меня появляется короткая, одобрительная усмешка. Непослушная, непослушная девочка.
Но помимо кривого носа и будущего фингала я замечаю и другое.