Через несколько минут она появляется в коридоре.
— Где ты, блядь, шлялась? — рявкаю я. — Если Уэстон или твой папаша пройдут и увидят, как я тут торчу…
— Неважно… — она запыхалась, лицо раскраснелось, но в её глазах нет и тени покорности.
— Сюда.
Я заметил эту дверь в первый же день в общем бараке. Небольшую, неприметную, спрятанную в уголке Г-образного коридора. Потом, когда девчонок поставили на уборку, я как-то утром заглянул внутрь.
Кладовка для уборочного инвентаря. Тесная, уединённая, и вряд ли кто-то полезет туда сегодня.
Вряд ли она открыта, но это не проблема. МакКейнн, наверное, не заметила, как две заколки выпали из её волос в тот день, когда мамаша Уэстон оскальпировала её; наверное, она машинально сунула их туда, где раньше была причёска.
Я, естественно, их подобрал. И замок — слава богу — не электронный, как на настоящих камерах и выходах, а обычный, простой.
Через минуту я отпираю его, с удовлетворением отмечая, что МакКейнн стоит на стреме, хотя я её об этом не просил.
Я втаскиваю её внутрь, захлопываю дверь и снова поворачиваю ключ.
Кладовка оказывается больше, чем кажется снаружи — повсюду хлам, но на полу есть пространство. Я придвигаю к двери самое тяжёлое, что вижу — канистры с моющим средством, порошок в промышленных упаковках.
МакКейнн молча добавляет ещё пару ящиков.
Думаю, мы в безопасности. По крайней мере, у нас будет предупреждение, если кто-то решит открыть.
Теперь за дело.
Я прислоняюсь к двери и изучаю МакКейнн. Мне нужна информация о группе, и быстро. Но, думаю, у нас есть время — «Титаник» будет тонуть ещё пару часов. Я скрещиваю руки на груди.
— Вижу, тебя снова учили хорошим манерам.
Её глаза вспыхивают.
— Пошёл ты.
Мои глаза сужаются.
— На "пошел ты", МакКейнн. Ты далеко не уедешь, разговаривая со мной в таком тоне…
Она скалится. Я игнорирую это.
— Как я и говорил, мне нужна информация. Расскажи, что ты слышала о тех повстанцах.
Она усмехается.
Усмехается!
— А как я уже говорила, Кёртис… нет. Если тебе нужна информация, ты берёшь меня с собой, когда будешь уходить.
Я мгновенно оказываюсь рядом, разворачиваю её и прижимаю спиной к двери.
— Ты расскажешь, — шиплю я ей в лицо.
— Нет.
— Если не расскажешь, то точно останешься здесь гнить. А теперь все знают, чья ты дочка. Дай тебе месяц, не больше, прежде чем ты «трагически подскользнёшься» в душе или просто свернёшь себе шею на лестнице…
Эта мысль промелькнула на её лице. На секунду. Потом исчезла. МакКейнн становится лучше в сокрытии эмоций.
— И твой отец это остановит? — продолжаю я. — Вмешается, когда тебе начнут ломать кости? Сомневаюсь. Он бросил тебя волкам.
Я прижимаю её сильнее, всем телом, чувствуя, как её рёбра уступают под моим весом.
— Разве нет? — шепчу я. Теперь я так близко, что вижу каждую прожилку в её фиолетовом фингале, засохшую кровь в брови, которую она, видимо, не смыла в душе.
Она выглядит одновременно жёстко и разбито, и именно такое выражение, я думаю, было у неё на лице, когда я трахал её.
Мой член напрягается.
О, Кара МакКейнн.
Я приближаюсь ещё. Наши губы почти соприкасаются. И когда я шепчу снова, она чувствует слова на своей коже.
— Говори.
Кара
Может, дело в том, что меня и вправду скоро могут прикончить. Может, в памяти о том диком, неистовом трахе двумя днями назад, от которого тело всё ещё ноет.
Но от прикосновения Ника Кёртиса мои нервы вспыхивают, как сухая трава.
Я не рассказала ему ничего ценного, а теперь он прижимает меня к двери своими мускулистыми, испещрёнными татуировками руками. Его лицо — в сантиметре от моего.
От него пахнет мылом, кремом для бритья и… табаком, он, наверное, умудрился где-то стрельнуть сигарету. Когда он говорит, его губы касаются моих. Щетина царапает кожу.
— Говори.
Я качаю головой.
Он отстраняется ровно настолько, чтобы я увидела его глаза — чёрные, бездонные.
— Чёрт возьми, говори, МакКейнн.
— Нет…
Он смотрит на меня, я бросаю ему вызов взглядом, тело готовится к борьбе.
Он шепчет мне прямо в ухо, губы касаются мочки:
— Скажи, и я тебя трахну.
У меня перехватывает дыхание.
Чёртов наглец! Будто я этого хочу! Будто трахнуть его — какая-то награда!
Но почему-то я не посылаю его к чёрту.
Почему-то я молчу.
А потом его губы снова на моих, и его язык проникает в мой рот.
Я пытаюсь отстраниться, но он прижимает сильнее, его губы давят, язык скользит по моим, властный, жадный, опытный. Не так, как целовали меня раньше…