Я молчу. Его глаза, холодные и оценивающие, сверкают. Он делает шаг ближе, сокращая и без того минимальную дистанцию. От него пахнет дешевым виски и чесноком — запах власти и пренебрежения.
Я инстинктивно отступаю на шаг назад.
Его глаза вспыхивают яростью. Он движется с неожиданной быстротой, его рука впивается в мое запястье с такой силой, что кости хрустят, и я чувствую, как под кожей сразу же начинает наливаться синяк.
— Это уже перебор, Кара, — шепчет он, и его шепот страшнее крика. Его лицо так близко, что я вижу поры на его коже, прожилки на белках глаз. — Ты хочешь, чтобы я сообщил твоему отцу, что ты уже провалилась? Что ты неисправима?
И потому что я этого не хочу — потому что в этом оскале системы я вижу пока единственную, хрупкую ниточку, за которую можно ухватиться, — мое тело обмякает, сопротивление угасает, сменяясь ледяной, расчетливой покорностью. Он полностью контролирует ситуацию, и я понимаю — я в полном, беспросветном дерьме.
Ник
Когда я вхожу в комнату отдыха, только что выпущенный из карцера, воздух в помещении гудит от низкого, возбужденного гомона. Синяки на моих костяшках почти сошли, оставив лишь желтоватые тени.
Мои сокамерники чем-то возбуждены, и судя по томному, похотливому подтексту в их перешептываниях, причина — девушки. Это как войти в улей, где пчелы опьянены не нектаром, а смутным, запретным желанием.
— Что, черт возьми, происходит? — хрипло спрашиваю я у Джеза, который спит на соседней койке в нашем общем бараке. С Джезом все в порядке. Это он предупредил меня держаться подальше от Фредди-Придурка — он же Карл Парсонс, самопровозглашенный крутой парень из дерьмовой школы в моем старом районе. Я, конечно, не остался в стороне и хорошенько наказал того ублюдка. Но намерения Джеза я оценил.
— Им нужны рабочие на базе, — говорит Джез, и на его лице расцветает такая глупая, блаженная улыбка, будто нам только что вручили ключи от сокровищницы. — Двенадцать человек. До самого кануна Рождества будем работать там, готовить базу к какому-то важному приему…
— И что, блядь, с того? — прерываю я его, не скрывая раздражения.
Джез смотрит на меня так, будто я бутерброд, забытый на солнцепеке.
— Господи, Ник, — вздыхает он. — База? Девчонки? Все эти сочные, избалованные дочери патрульных ублюдков вроде Уэстона? Это будет как попасть в кондитерскую, где все сладости твои!
Я усмехаюсь, но в улыбке нет тепла.
— Как будто нас хоть на метр подпустят к гражданским, а уж тем более к их дочкам…
Джез на секунду выглядит огорченным, но потом снова оживляется, его глаза блестят азартом.
— Мы еще с ними встретимся, — настаивает он. — Увидишь.
Мне не хочется разочаровывать моего похотливого и наивного друга, поэтому я просто отворачиваюсь. Но в его словах есть доля истины, которую он сам не осознает. Никто, кажется, не думает о том, что база, при всей своей охране, — это не Йок. Там другие стены, другой распорядок, другие дыры в безопасности. Это может быть билетом на свободу. Шансом вернуться в Лондон и свести счеты.
Из Йока еще никто не сбегал. Но всегда бывает первый раз. И мне нужно попасть в эту рабочую команду.
###
В конце концов, удача — та самая, которая так долго от меня отворачивалась, — решила кинуть мне кость. Первую за все время моего пребывания в этой яме.
Мы ужинаем в общей столовой — три сотни человек, жующих безвкусную баланду под мерный гул голосов и лязг посуды. Внезапно в зал входит полковник. А за ним, подобострастно семеня, как верный мопс, плетется сам Уэстон.
Комната замирает. Все вскакивают со своих мест. Некоторые подпрыгивают рефлекторно, стремясь показать свою образцовую дисциплину и преданность. Некоторые встают медленнее, с достоинством, как Джез или ребята из моего блока. А некоторые, вроде меня, поднимаются с явной неохотой, с немым вопросом «что на этот раз?» в глазах, балансируя на самой грани открытого неповиновения, но не переступая ее. Мои синяки, полученные от полковника, еще не сошли, и повторения я бы не пережил. Нужно выбирать свои битвы.
Полковник разворачивает лист бумаги и начинает зачитывать имена. Двенадцать фамилий для «рабочей команды».
И вот она, моя удача — оказывается, эта работа не привилегия, а наказание. Четырнадцатичасовые смены, в основном на улице, в предрождественском холоде: покраска, установка декораций, уборка территории вокруг жилых домов, на главной площади и даже у базовой школы — я почти физически ощущаю, как у Джеза дергается член при этой мысли. Все готовится к какому-то важному мероприятию сразу после праздников.