Но никто не вскакивает. Никто не издаёт звука, чтобы не привлечь патруль.
Так я понимаю, что дело пахнет жареным.
И ещё — блеск в полумраке.
Блеск стали.
Я умею драться, но это значит конец, если у противника в руке нож.
Я уворачиваюсь от удара Фаулер, но ей достаточно одного верного движения. А я не могу выбить нож, не подставившись, не дав ей схватить и повалить.
Она бросается. Я отскакиваю тенью. Она набрасывается. Я заношу левую для хука…
И кто-то сзади хватает меня за запястье.
Кто-то встал с койки и вмешался. Может, это было подстроено, а может, спонтанно, но, чёрт возьми, какая разница, потому что в следующую секунду я получаю удар сзади — каблуком по икре — и падаю, а чьи-то руки сковывают мои запястья. Я бьюсь, вырываюсь, но не могу подняться, а потом чувствую тёплую, режущую боль в животе и влажность растекающейся крови.
Ник
Праздник окончен. День подарков, и всё грёбаное начальство на работе.
Сегодня двадцать шестое декабря. День визита премьер-министра.
Я ещё не отточил план до блеска, но знаю — сегодня что-то произойдёт. К лучшему или к худшему, к жизни или к смерти. Мне бы не помешал кто-то, с кем можно обсудить эти банальности.
В этот «праздничный» день не было зарядки в шесть утра — слава богу за мелкие милости, — поэтому нас рано загнали в столовую на завтрак и инструктаж перед приездом Великого Человека. Потом несколько часов уборки, снова проверка этих чёртовых гирлянд, снова уборка… затем нас построили по общежитиям и повели на базу, на большую плац-площадь.
Сейчас ещё только день, но естественного света — дерьмо, он уже несколько недель как дерьмо, поэтому, когда Уэстон включает гирлянды на площади (делая драматическую паузу, будто член королевской семьи зажигает ёлку), это немного сбивает. Тысячи огней оплетают ограду, мерцая празднично и жутко, будто мы на концерте. На концерте в тюрьме. Тюремный рок.
Я замечаю всё, как всегда. Вот сцена, освещённая ярче, чем главная арена «Уэмбли». Уже установлены телекамеры, вокруг снуёт съёмочная группа. Уэстон суетится у подиума, постукивает по микрофону, важно откашливается. Рядом с ним — начальница женского крыла, капитан Парр, и какая-то девчонка из Патруля лет восемнадцати, которая смотрит на нас так, будто умирает от желания врезать дубинкой по нашим преступным головам. Мамаша Уэстон тоже на сцене, в костюме матери невесты — на ней даже есть эта грёбаная шляпа, — и кукла Барби Уэстон, щебечущая в платье, которое сочли бы слишком коротким, если бы его надела любая из здешних девчонок.
В голове всплывает образ Кары МакКейнн в коротком платье…
За сценой, кажется, выстроились все патрульные ублюдки, какие есть. Они стоят вдоль забора, перед сценой и в глубине площади.
Место охраняется лучше, чем монастырь; выбраться сегодня будет адски сложно.
А ещё есть мы. Все триста или около того обитателей этой первой в стране тюрьмы для несовершеннолетних — флагманского подросткового лагеря — выстроены, как скот на бойне. Разделены по возрасту: от тринадцати до семнадцати.
Пацаны занимают две трети площади, сливаясь в синее море, а девчонки, выстроенные тонкими красными линиями справа, выглядят меньше и уязвимее.
Я не ищу МакКейнн.
Я видел её за завтраком, всего на секунду, прежде чем отвернуться. Она стояла неподвижно, синяки от драки в канун Рождества, наверное, уже проступили во всей красе. Я не встречался с ней глазами, но чувствовал её взгляд, прожигающий меня насквозь через весь зал. К чёрту её. Я никогда не говорил, что возьму с собой. Я ничего не обещал. Она умеет плавать, но, чёрт возьми, управлять лодкой не так уж сложно, и ещё есть вариант с джипом…
Впервые я задумываюсь, как прибудет премьер-министр. И думаю: «Чёрт, если он приплывёт на лодке — мне конец, причал будет кишеть охраной…»
Среди заключённых поднимается ропот, переходящий в гул. Что-то происходит.
Патрульные выпрямляются, готовые к действию. Должно быть, это оно, премьер прибыл…
Но я смотрю не на сцену, потому что справа начинается движение.
Четверо патрульных направляются к женской части площади, и все вокруг замирают, потому что, чёрт возьми, кто не запаникует, когда на тебя идут четверо вооружённых солдат. На секунду я ничего не вижу, затем скопление красных точек расступается, и я понимаю, что происходит.
Это МакКейнн. Четверо патрульных уводят её.
Она идёт — вроде как — тихо, и, чёрт побери, Конвей, должно быть, хорошо её отделал. В той драке МакКейнн сильно досталось по рёбрам, потому что она едва поспевает за патрульными, хотя двое из них схватили её за локти и почти волокут. Они оттаскивают её к боковым воротам и скрываются из виду.