Волна — паники? страха? беспокойства? — прокатывается по толпе на плацу. Потому что это жутко — видеть такое. Зловеще и пугающе, как в «Голодных играх». МакКейнн выбрали наугад, чтобы принести в жертву ради Великого блага Йока.
И в каком-то смысле это оказывается правдой.
Кара
Никто не узнает, что меня пырнули ножом.
Никто, кроме стерв из моего общежития, конечно. И Фаулер, и та сука Стивенсон, что держала мои запястья, — и от них не будет никакого толку, когда они увидят всю эту кровь.
Фаулер бросает нож после того, как режет меня, лезвие со звоном падает на пол, когда они со Стивенсоном отскакивают обратно на свои койки. А я? Я довольно долго лежу на полу, задыхаясь. Когда наконец поднимаюсь и, шатаясь, иду в уборную, вижу, что из трёхдюймовой раны на животе хлещет кровь, стекая по ногам, как при самой ужасной в мире менструации.
Я срываю с себя бюстгальтер и прижимаю его к ране, пытаясь остановить кровь. В темноте не видно, нужно ли накладывать швы, но даже если нужно — я не стану включать сирену, чтобы патрульные повели меня к медику Йока.
Я не позволю запереть себя в карцере за драку, только не сейчас. Мне нужно выбраться. К этому времени завтрашнего дня…
Даже если мне придётся прорубать себе путь ножом.
Фаулер — тупая стерва, раз оставила нож на полу.
###
К тому времени, как нас вывели на плац и построили, кровотечение, кажется, замедлилось. Я старалась не напрягаться всё утро, пристраиваясь к раковине для мытья посуды, когда в нашем общежитии объявили кухонный наряд. Так я могла держаться в стороне и прислоняться к чему-нибудь, если нужно. Старалась не попадаться на глаза капитану Парр, но, раз уж пришлось просить свежие простыни из-за крови, у меня было оправдание — обильные месячные — чтобы скрывать любые гримасы или бледность.
Этот визит важной шишки — полный провал. Площадь, на которой мы стоим, — это мини-тюрьма: со всех сторон заборы с колючей проволокой. Я ищу глазами полковника, но, думаю, он встречает премьер-министра, и они вот-вот появятся на сцене под аплодисменты.
Патрульных — повсюду, и все вооружены.
Атмосфера накалена, в воздухе висит напряжение и страх.
Я не замечаю четверых солдат, пока они не оказываются прямо передо мной.
Не реагирую, пока они не хватают меня.
Тогда я начинаю реагировать — как гребаная олимпийская чемпионка. Пытаюсь сопротивляться, но шансов нет, вокруг кружат фигуры в форме, они хватают меня, и — чёрт — по животу снова течёт кровь. Унизительно, когда тебя уводят, унизительно перед Фаулер, Стивенсон и всеми остальными. И Ник Кёртис тоже смотрит…
Унизительно?
Это цветочки по сравнению с тем, что будет дальше.
Солдаты утаскивают меня с площади за кулисы.
Двое крепко держат за руки — и мы ждём. Чего — не знаю.
Пытаюсь вырваться, но они дёргают так сильно, что я сдаюсь, боясь снова разбередить рану.
Ждём.
Дрожу от холода и боли.
Затем с площади доносится дикий рёв аплодисментов и улюлюканья.
Звук похож на рок-концерт, когда зажигается новая гирлянда, сияющая и мигающая вокруг сцены.
И это что, грёбаный саундтрек?
Да. Аплодисменты и улюлюканья с площади звучат как запись разъярённой толпы. А я-то думала, большие колонки только для микрофона на подиуме…
Я лишь мельком вижу сцену со своего места за кулисами. Вижу, как мой отец — полковник — выходит на неё, сияя, за ним — кучка вооружённой охраны, а затем и премьер-министр.
Звуковая дорожка обрывается.
Я не слушаю речи и последующие похлопывания по плечу. Я и так знаю, что он скажет. Для меня большая честь принимать премьер-министра. Надеюсь, вам понравится. Могу ли я воспользоваться моментом, чтобы, бла-бла-бла…
Я не жду, что вы запомните моё имя. Но я жду.
Я, блять, слушаю.
И солдаты толкают меня к сцене.
Ник
МакКейнн похожа на кролика, попавшего в свет фар на целой автостраде, пока двое солдат тащат её на сцену.
Я, чёрт возьми, её не виню. Возбуждённый гул заключённых, что был пять минут назад, теперь сменился ропотом гнева, пробежавшим по синим и красным шеренгам, как рябь по воде. Среди нас поднимается бормотание— патрульные на площади даже не пытаются его заглушить.
Я говорю «нас». Я не имею в виду себя.
Тюремная политика никогда не была моим стилем.
А это именно она, в чистом виде.
Полковник подходит к МакКейнн, кивает солдатам, те ослабляют хватку. Он обнимает дочь за плечи и подводит к трибуне. Подходит к микрофону.