— Как я уже говорил, премьер-министр, — гремит он, — мы не делаем исключений для тех, кого сюда помещаем. Подростки, которые не могут находиться в обществе — это привилегия, а не право! — содержатся в центрах для несовершеннолетних правонарушителей. Никаких «если», никаких «но»…
Премьер-министр многозначительно кивает.
Полковник подводит МакКейнн ещё ближе.
— Включая мою собственную дочь. Мы не проявляем фаворитизма…
Чёрт. Я вчера сказал МакКейнн, что её отец бросил её. Но это? Это буквально.
Ропот на плацу становится громче, когда премьер-министр лучезарно улыбается МакКейнн и пожимает ей руку. Она напряжена, не идёт на контакт… пока Полковник не наклоняется и не шепчет что-то ей на ухо.
И она замирает, будто её ударили током.
Кара
Однажды я прочитала строчку в каком-то рассказе: «Если бы у меня был пистолет, я бы застрелилась прямо сейчас».
Эта фраза крутится у меня в голове, как оса в банке, пока Полковник — мой чёртов отец — наклоняется ко мне.
— Будь мила, Кара, — шепчет он, и его голос — это яд, просачивающийся прямо в мозг. — Или я избавлюсь от тебя, как избавился от твоей матери.
Мозг отключается. Тело замирает, вот так просто.
И я просто стою на сцене, пока премьер-министр пожимает мне руку и улыбается, его слова доносятся сквозь толщу воды. Он говорит о блестящем примере, о лидерских качествах и, возможно, о будущей кандидатке в Патруль, не так ли, полковник?
И тут начинается шипение.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Ник
Когда нас наконец отпускают в столовую на обед, МакКейнн среди нас нет. Менее циничный человек мог бы решить, что её держат подальше, чтобы оградить от гневной толпы, но я не менее циничен, и я думаю, что её заставили обедать с её отцом и премьер-министром.
И толпа действительно гневна. Как и вчера, сегодня нам разрешено говорить в столовой.
И все разговоры — только о предательнице Каре МакКейнн.
Я навострил уши и держу рот на замке, вылавливая каждую крупицу информации. МакКейнн получит по заслугам. Её убьют. Её уже пырнули ножом прошлой ночью — слухи разносятся со скоростью лесного пожара.
К чёрту всё это дерьмо. Людям нужно кого-то ненавидеть, и сегодня эта ненависть сфокусировалась на дочери полковника.
Меня это не касается.
Пока я не замечаю Парсонса и Джеза, сгрудившихся у кухонного люка и быстро переговаривающихся. На лице Парсонса — мерзкое, самодовольное выражение, от которого у меня сжимаются кулаки.
Я остаюсь на месте и жду. Я знаю Джеза — он не удержится.
Конечно, не проходит и пары минут, как он пристраивается на сиденье рядом со мной. Его глаза горят, рот не закрывается.
Парсонс планирует «разобраться с МакКейнн». Разобраться «по-мужски». Так, как ей, шлюхе, наверняка понравится…
В деле уже четверо парней. Они собираются напасть сегодня днём. Нам разрешено свободно перемещаться по столовой и комнате отдыха, как вчера, но после обеда нас выпустят во двор — чтобы полковник мог показать начальству, какой у него здесь «здоровый режим».
Будь то столовая, комната отдыха или двор — у Парсонса есть банда, готовая к атаке.
Они будут ждать, пока МакКейнн не уйдёт в туалет. Фаулер и Стивенсон проследят за ней, обезвредят, а потом впустят пацанов…
— Ты с нами? — спрашивает Джез, и в его голосе слышно и возбуждение, и страх.
Я сжимаю челюсти, не позволяя ни единой эмоции просочиться на каменную маску лица.
Но этой атаки не будет.
МакКейнн — не Анна. Но я не позволю этому случиться у меня на глазах. Не снова.
У меня есть примерный план побега, и я думаю, он может сработать. Но сейчас? Я заберу МакКейнн с собой.
Чёрт.
Чёртова Кара МакКейнн.
Я говорю Джезу, что согласен. Я в деле.
Кара
Это самая роскошная еда, которую я видела за последние месяцы. Но я не могу проглотить ни куска.
Я сижу в кабинете полковника, прислонившись к краю его обеденного стола, пока он, Уэстоны и Марси воркуют вокруг премьер-министра, как гоблины вокруг Саурона. Стол ломится: жирная индейка, три вида картофеля, четыре вида овощей и подливки столько, что в ней можно утопить линкор.
Всё это освещено дрожащим светом свечей, которые Уэстон с горделивой важностью зажигал своей зажигалкой, хотя за окном — день. Я ковыряюсь в еде, пока премьер-министр задаёт вопросы, а я пытаюсь отвечать, пытаюсь казаться сговорчивой. Но он хочет услышать о двух месяцах, что я провела в бегах. С кем общалась, кто ещё был в Вест-Энде, всё, что я могу ему сообщить для их операций.
Моя ложь застревает в горле вместе с куском индейки; я знаю, что отец видит её насквозь. И что будет со мной, когда премьер-министр уедет? Когда на острове останутся только заключённые и солдаты? Когда я сегодня вечером вернусь в общежитие, а Конвей выйдет из карцера? И даже если Конвей и Фаулер не прикончат меня, кто сказал, что этого не сделает мой отец? Ему это сойдёт с рук. Здесь меня никто не будет оплакивать.