Свет гаснет.
На сцену выходит полковник.
За ним — премьер-министр.
И начинается «Большой побег» — вживую.
Кара
Сердце колотится с такой силой, что, кажется, вот-вот разорвёт рёбра, но разум холоден и ясен, отточен до лезвия.
Я чувствую, что сейчас могла бы перевернуть мир. Сейчас или никогда. Вырваться или умереть в попытке — и от этого ощущения все чувства обостряются до болезненной чёткости, будто я могу видеть в этой кромешной тьме и слышать каждый сдерживаемый вздох.
Забавно, как угроза смерти фокусирует сознание.
Я начеку, отслеживаю позиции вооружённых солдат на сцене и вдоль стен, жду любого резкого движения со стороны Фаулер, сидящей через три места слева. Я даже замечаю Карла Парсонса в конце ряда позади — он весь день строил мне такие мерзкие, алые ухмылки, что по спине бежали мурашки.
И Ник Кёртис, которого я чувствую прямо за спиной, даже не видя, ощущая его присутствие, как сгусток напряжённой энергии, даже без того лёгкого, намеренного толчка в спинку кресла, который он совершил, делая вид, что борется за место со своим приятелем-болваном.
Я делаю вид, что слушаю полковника.
Делаю вид, что внимаю премьер-министру.
Делаю вид, что смотрю тот правительственный ролик, что пошёл следом — кадр за кадром про счастливых обитателей Йоков по всей стране, о том, как тюремное заключение преображает подростков.
Я в сотый раз прикасаюсь к бюстгальтеру, проверяя «Зиппо».
Жду, пока фильм перевалит за середину, может, полчаса. Затем приступаю.
Пока сидела, я разорвала обе свои запасные футболки на длинные полосы. Теперь, медленно, под прикрытием темноты и движения на экране, я расстёгиваю комбинезон и вытаскиваю их. Разматываю ту, что туго перетягивала ножевую рану. Быстро снимаю все три с тела и сминаю в плотный, бесформенный комок в ладони.
Это — растопка.
Теперь — горючее.
Я как собака на привязи, жду сигнала от Кёртиса, собранная, чёртовски готовая. Теперь в одной руке — «Зиппо», комбинезон снова застёгнут. Никому нет дела до моих телодвижений. Как и предсказывал Кёртис, все будут поглощены фильмом в темноте, этими удобными креслами, возможностью хоть на миг забыться после дневной суеты и вчерашнего адреналина. Они будут стараться не шелохнуться, чтобы не схлопотать дубинкой по голове.
Я знаю, что сигнал близок, ещё до того, как Кёртис его подаст.
Лёгкий, точный толчок в спинку кресла, мой собственный резкий вдох… и колёсико «Зиппо» щёлкает в тишине, которая мне одной кажется оглушительной.
Три полосы ткани вспыхивают одна за другой, жадные жёлтые языки, пожирающие хлопок.
Я оборачиваюсь и протягиваю одну горящую полосу Кёртису. Он хватает её, не моргнув, не обращая внимания на то, как огонь лижет его пальцы. Как и у меня, в его другой руке уже лежит камень, до этого припрятанный под униформой. Он взвешивает свою горящую связку, я — свою. Люди уже начинают кричать, вскакивать с мест, отшатываться от нас.
Нам чертовски легко поджечь сиденья вокруг — набивка жадно впитывает пламя. А затем мы швыряем наши импровизированные коктейли Молотова в толпу, в паникующую массу тел.
Я вижу его в тот безумный миг, когда он замахивается для броска.
Его глаза горят в отблесках пламени, в них — чистая, необузданная ярость, на лице всё ещё проступают чернильные пятна старых синяков.
И он чертовски, пугающе прекрасен.
Теперь здесь хаос. Очаги пламени небольшие, но их много, и они расползаются.
Мы с Кёртисом вырываем набивку из соседних кресел, швыряем её, поджигаем всё, до чего можем дотянуться.
Всё это занимает, может, пятнадцать секунд.
Чей-то голос — полковника — ревёт, приказывая эвакуироваться — «В КОМНАТЫ! НЕМЕДЛЕННО!» — но никто не слушает, триста обезумевших заключённых несутся к дверям, сметая на своём пути одного из патрульных…
Я вскакиваю, Кёртис делает то же самое, и мы сливаемся с толпой, никто не знает, куда бежать в этой давке, в этом дыму.
Никто, кроме нас.
Я не свожу с него глаз, пока мы вываливаемся из зала и несёмся в сторону базы.
Солдаты пытаются навести порядок, но заключённые разбегаются веером, как испуганный табун.
В клубах дыма и полумраке Кёртис хватает меня за запястье. Его пальцы — стальные тиски.
— МакКейнн. Двигайся.
И мы бежим. Бежим через базу, к свободе, к воде.
Бежим к призраку надежды.