Вряд ли эксперимент стоил того, подумала она, вернувшись за компьютер, и вдруг заметила, что файл, в котором было двенадцать страниц, теперь насчитывает семнадцать. Понятия не имея о том, что она там найдет, Хейли вывела текст на экран.
…
Лучше. И все же, думаю, не так легко, как войти в твой сон. В твоем теле, где я чувствую себя желанной гостьей, я двигаюсь. Я вспоминаю. И все же, чтобы пользоваться твоими руками подобным образом, нужно прилагать столько усилий, а я всегда ненавидела эти проклятые машины.
Не бойся моего присутствия, Хейли Мартин. Я уважаю то, что ты делаешь, уважаю твои поиски, твое доверие. Когда закончишь свою работу, делай с ней что захочешь. Я даю тебе на это разрешение – пусть это будет платой за твою помощь.
Не знаю, когда впервые поняла, что значит для моего отца Жаклин. Но когда поняла, поверила в то, что она любит меня так же, как он. Это было нетрудно. Мой отец, Анри де Ну, по своим служебным обязанностям ездил по всему штату и был очень загружен работой. Днем, а также зачастую и по ночам Жаклин, Луи и я оставались одни в большом доме неподалеку от парка Одюбон.
Через пять лет после того, как заболел Луи, мама, воспользовавшись тем редким случаем, что Жаклин болела и лежала в постели, позвала меня к себе. Она попросила меня спуститься в кухню и принести ей флакончик с обезболивающими таблетками, который Жаклин хранила в стенном шкафу. По выражению ее лица я поняла, как она страдала. Хотя мне запрещалось приближаться к аптечке, я выполнила мамину просьбу, принесла ей лекарство и немного сока. Мама поблагодарила меня, но не стала принимать таблетки до тех пор, пока я не легла спать.
Наверное, она до конца боролась за свою жизнь, так, во всяком случае, полагал доктор. Поза, в которой она умерла, свидетельствовала о том, что она хотела дотянуться до звонка и едва не упала при этом с кровати…
Я убила свою мать. Мне было тогда восемь лет.
Папа сказал Жаклин, что мама, должно быть, прятала таблетки, пока не накопила смертельную дозу. Он сказал это в моем присутствии, и я прекрасно поняла, что натворила.
Отец, казалось, был не столько опечален, сколько сердит на маму из-за ее смерти. Он запретил нам упоминать ее имя в его присутствии, хотя по его взгляду я догадывалась, что он слишком часто думает о ней. Он всегда был жестоким, требовательным человеком, но безумно любил ее.
После этого Жаклин продолжала заботиться о нас, как делала это всегда. Луи из капризного малыша превратился в болезненного ребенка. После кори у него развилось осложнение, в результате которого он стал плохо видеть. От яркого света у него начиналась чудовищная головная боль. Подобно нашей матери, он плохо переносил боль, и его жалобы раздражали отца так же, как мои заискивания.
Луи отправляли в постель лечиться от головной боли, простуды или переутомления; он, похоже, страдал от этого постоянно. Жаклин делала что могла с помощью трав и камфоры, но все кончалось тем, что посылали за врачом. Я помогала ей, наполняя металлические корыта горячей водой, растворяя в них соль, нараспев произнося вместе с ней слова заклинаний, призванных излечить и оберечь брата от напастей.
Со временем Жаклин полюбила меня. И я с удивлением поняла, что сама люблю ее и то, чему она меня могла научить.
Как только наша жизнь вошла в колею, Жаклин, чтобы иметь возможность отлучаться, наняла девушку-мулатку, которая сидела с Луи и со мной вечерами, когда отца не было дома.
Поняв, что она не ставит отца в известность о своих отлучках, я решила как-то лечь спать в ее постели, чтобы узнать, когда она вернется.
Уже почти светало, когда она пробралась в комнату. На ней было одно из ее старых платьев, заляпанное грязью, с обтрепанным подолом. Туфли она несла в руке. Они были чистыми, а вот ноги, так же как платье, – испачканы грязью. Все это, а также испуг в ее глазах я заметила в тот момент, когда она обнаружила мое присутствие, потому что до тех пор я лежала, с головой укрывшись одеялом. Приоткрыв глаза, я увидела, как она поспешно выскользнула из комнаты, в следующий момент хлопнула дверь отцовской спальни, и в его ванной зашумел душ. Когда Жаклин вернулась, обернутая огромной банной простыней, неся грязную одежду, связанную в тугой узелок, я сидела на кровати, готовая к разговору.