К моменту, когда приехала Хейли, все скамьи в церкви были заняты, поэтому ей пришлось простоять всю службу. Когда открыли гроб, покойницу буквально завалили цветами. Две чернокожие женщины заняли места в изголовье и изножье гроба, словно величественные статуи, призванные охранять умершую.
Присутствующие один за другим подходили к гробу и произносили каждый свою молитву. Потом многие брали микрофон и говорили о том, как много сделала для них Селеста.
Это была трогательная, достойная церемония, совсем не похожая на то, что ожидала увидеть Хейли.
Когда настала ее очередь, она приблизилась к гробу со странным любопытством – словно Селеста, в силу своих вудуистских верований, должна была выглядеть на смертном одре как-то необычно. Между тем ничего необычного Хейли не увидела: руки жрицы были сложены на груди под покрывалом. Но в правой, как показалось Хейли, что-то было зажато. Преклонив колени в молитве, она заметила, как блеснула рукоятка ножа: тело оберегало душу даже после смерти.
Хейли молилась от души. Кто-то, узнав ее по фотографии в газете, протянул ей микрофон, но она его не взяла. Она могла сочинить надгробную речь для любого из своих персонажей, но произносить слова, которые хранила в душе, перед незнакомыми людьми было для нее немыслимо. Хейли подошла к Эмали Брассо и взяла ее за руку.
– Мне так жаль, – сказала она. – Селеста умерла, помогая мне. Я никогда ее не забуду.
– Представить себе не могла, что мне придется хоронить своего ребенка, – ответила Эмали.
От этих простых скорбных слов у Хейли слезы выступили на глазах. Позднее она поняла, что с момента гибели Селесты ее мать пребывала в состоянии шока. То были единственные слова, которые она произнесла за все это время.
Когда к гробу подошел последний из присутствующих, воцарилось молчание. Мужчина наклонился и поцеловал Селесту в щеку. Держа микрофон перед собой, словно священник – чашу с кровью Христовой, он запел африканскую песню. Его тихий поначалу бас постепенно становился все громче. Многие подхватили песню, а когда дошло до припева после второго куплета, пели уже почти все.
Хейли смогла понять лишь то, что они просили Бога, ангелов и всех святых простить Селесте ее прегрешения и взять ее к себе на небеса.
Даже католический священник пел в этом восхитительном хоре, объединявшем приверженцев двух религий.
После отпевания большинство присутствовавших отправились по домам, равно как и некоторые члены семьи Селесты, но Хейли пристроилась в череду автомобилей, ехавших на кладбище.
Там, у могилы, Хейли стояла в заднем ряду и слушала последнюю молитву, которую произносил священник. По обычаю, с которым она прежде не была знакома, гроб был еще раз открыт, чтобы близкие могли поцеловать покойницу в последний раз. Эмали упала на гроб, орошая лицо Селесты слезами, – она оплакивала дочь, оплакивала ее погубленную жизнь. Последней к гробу подошла Лизетт. Склонившись над сестрой, она достала из кармана ножницы, срезала у Селесты прядь волос, завернула ее в красный фланелевый лоскуток и промокнула им материнские слезы, упавшие на лицо покойной.
Через несколько минут гроб, закрытый в последний раз, вкатили в белый каменный склеп.
Завтра сюда начнут приносить подношения. В течение недели на каменных воротах и стенах склепа будут появляться поспешно нацарапанные кресты. Просители не дадут покоя душе Селесты.
Лизетт подошла к Хейли.
– Вы приедете вечером в дом Селесты? – спросила она.
Хейли взглянула на склеп, на ступеньках которого сидели Эмали и Мари. Она хотела поговорить с ними, сказать им нечто более значительное, чем обычные слова соболезнования.
– А они придут? – спросила она.
– Их место – с моей сестрой, они будут охранять ее душу от врагов.
Хейли читала, что мать и сестра должны оставаться на могиле всю первую ночь, так же как другие родственники неотлучно находились у тела покойной во время вскрытия, приготовлений к погребению и в ожидании отпевания – чтобы никто не мог похитить душу Селесты или ее силу. Но если это вообще возможно, вероятно, тот, кто убил Селесту, уже украл ее душу и силу.
Хейли издали заметила женщину, ожидавшую возле ее машины, и, подойдя ближе, узнала Жаклин Меньо.
Хейли протянула руку. Жаклин схватила ее и сжала, не отпуская. Хейли морщилась от боли, но Жаклин лишь крепче стискивала ее руку, не обращая внимания на то, что Хейли смотрела на нее как на сумасшедшую.