Морена смеётся, словно помешанная, Саломея кричит, как раненый зверь. Все звуки сливаются воедино. А в моём леденеющем от ужаса сердце в диком танце болезненного соития, в едином тёрпком напитке, где смертельный яд соседствует с эликсиром жизни, смешались отчаяние и надежда.
Я бросаюсь к Волку, снимаю его с Саломеи и мы вместе с нею отнимаем его беспомощную руку от раны.
Всё бесполезно.
И если я ещё сомневаюсь, Саломея понимает это сразу.
Её лицо вмиг потемнело, глаза стали пустыми. И я поняла, — если она и знала когда-то горе, то давно позабыла это, пронзающее разум и душу чувство. Боль её подобна взрыву внутри грудной клетки.
Неужели она на самом деле любила Волка?
Боже, как же страшна её расплата за содеянное!
Мой мысленный взор воскресил страшную картину: глаза Филиппо только что узревшего смерть жены и сына. Удивительно, но я не испытала и доли злорадства. Может, потому что любила Волка, а может, оттого, что уже познала скорбь.
Саломея усадила Волка.
Я, совершенно не понимая, зачем это и искренне надеясь, что таким образом она ему поможет, спасёт, обеими руками обхватила хлипкое тело. Я обнимала его, обмякающего в моих объятьях, я видела, как меркнут его синие очи, чувствовала, как ослабевает дыхание. Его голова упала на моё плечо. Я прижала своё ухо к его виску, легонько потёрлась, он чуть вздрогнул, попытался ответить на мою нехитрую ласку.
Не смог. Внезапно меня ослепило…
- Не-е-е-е-т! – Теперь это простое слово сорвалось с моих вмиг засохших уст.
А Саломея уже возвращала кинжал в ножны и подхватывала отсечённую голову Волка.
- Молись за своего индуса! – Крик Саломеи звучал откуда-то извне моего сознания. – Я приду за ним! Его голова заменит те, что ты испортила.
Прижимая к груди голову Волка и печально завывая, Саломея ушла.
Напуганная Морена какое-то время таращилась на то, что осталось от Волка и что я всё ещё продолжала обнимать, и выскочила вон. Я остаюсь одна, залитая кровью, в обнимку с обезглавленным телом.
***
Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем дядя Петя и два других охранника оторвали меня от окостенелого трупа. Волка завернули в саван и похоронили в саду. Я шла за телом, размазывая по щекам слёзы и не смытую кровь. Пустота внутри мешала дышать и думать. Только одна слабая мысль билась в мозгу: «Филиппо. Надо спасти Филиппо. Во что бы то ни стало».
Возвращаясь к себе в комнату, я остановилась у незапертой двери кунсткамеры.
Саломея сидела за столом у окна и, обливаясь слезами, вершила страшную работу. Даже издалека я поняла, что Волк — лучшее из её творений.
Он смотрел на меня, как живой, даже в глазах сохранилась искринка, в губах насмешка. Схватившись за голову, я ушла прочь, не в силах видеть пышущее жизнью лицо мёртвого друга.
Вымывшись и переодевшись, я вошла в кухню. Меня встретил Петти, просидевший взаперти весь день. Склонившись над собакой, я долго смотрела в его всёпонимающие глаза, затем подняла малыша на руки, прижала к груди и разрыдалась.
Петти слизывал мои слёзы и жалобно поскуливал, будто бы понимал, что случилось и как мне больно оттого.
А, может, и правда понимал.
Потом я стояла над столом, где ещё недавно работал Волк. Та штука, что он ремонтировал, всё ещё оставалась там, брошенная им впопыхах. Я поднесла железяку к глазам, попыталась разгадать её предназначение. Не получилось, но так я немного отвлеклась от того, что держало в тисках моё бедное сердце.
Обед давно прошёл, надо было думать об ужине. В кухню кто-то постучал.
- Войдите, - отозвалась я, опуская Петти на подушечку.
Дядя Петя неуверенно шагнул ко мне.
- Я пришёл ужин готовить. – Сказал он невнятно.
- Не надо. – Я улыбнулась ему. Наверное, кисло, потому что лицо его сделалось тревожным. – Сейчас загляну в холодильник.
В холодильнике на всякий случай хранились полуфабрикаты котлет и мясных рулетов, а в шкафчике ждала своего часа готовая каша, которую достаточно было залить горячей водой.
Через пятнадцать минут я вручила дяде Пете бидон с ужином и корзинку, куда положила бутылки с водкой.
- Помяните Волка…
- Помянем, как полагается, помянем, - дядя Петя заглянул в кастрюлю, где осталась одна порция каши и в сковородку, где торчала одинокая котлета. – Молодец, дочка, кушать надо.
Он ушёл, а я на минутку пристроилась на табуретку у окна, — место, оставленное Волком. Сердце сжимало нещадно. Но я знала, что это пройдёт. Готовить для Морены и Саломеи я не собиралась, твёрдо зная, что есть они, как и я, не будут. Но мне хотелось накормить Филиппо. И не варевом, заказанным Мореной.